Подсказки для поиска

Внимательный

Внимающий

Спасибо за внимание

Принимая во внимание

Обратите внимание

Основные принципы орфографической нормализации

Предлагаем вниманию читателей статью Сергея Петровича Обнорского, опубликованную в журнале «Русский язык в школе» (№ 5–6, 1939). Статья представляет собой текст доклада, прочитанного на заседании Правительственной комиссии по разработке единой орфографии и пунктуации 7 октября 1939 года. В этой работе рассматриваются спорные орфографические вопросы, стоявшие перед лингвистами в 1930-е годы, при подготовке общеобязательного свода правил русского правописания.

Предисловие «Грамоты.ру»

Сергей Петрович Обнорский (1888–1962) — один из известнейших советских языковедов, академик АН СССР, инициатор создания и первый директор Института русского языка АН СССР (1944–1950). Главными научными интересами С. П. Обнорского, выпускника Петербургского университета, ученика А. А. Шахматова, были история русского языка, орфография, лексикография. Он был членом редколлегии семнадцатитомного академического словаря русского языка (БАС); под его редакцией вышли 1-е, 2-е и 3-е издания знаменитого однотомного «Словаря русского языка» С. И. Ожегова (М., 1949, 1952, 1953).

С. П. Обнорский — один из самых активных участников работы по созданию свода правил русского правописания. Он входил в состав Правительственной орфографической комиссии, образованной в 1930-е годы, задачей которой было упорядочение, уточнение правил правописания, устранение неоправданных исключений, орфографических вариантов. Результатом работы комиссии стало издание в 1939 и 1940 годах проектов «Правил единой орфографии и пунктуации» с приложением краткого словаря. Как известно, утверждению этих правил помешала Великая Отечественная война; общеобязательные «Правила русской орфографии и пунктуации» были приняты только в 1956 году.

В приводимой ниже статье С. П. Обнорский неоднократно подчеркивает, что задача унификации русского правописания не имеет ничего общего с реформированием письма, и приводит примеры теоретически возможных изменений и дополнений к правилам, которые, однако, не рассматриваются языковедами именно потому, что перед ними не стоит задача провести реформу или радикально «упростить» правописание. Лингвисты не собираются реформировать русское письмо — эти слова сотрудникам Орфографической комиссии нередко приходится повторять и в наши дни. Поэтому статья С. П. Обнорского о принципах орфографической нормализации, написанная семьдесят пять лет назад, нисколько не потеряла актуальности.

Основные принципы орфографической нормализации

Согласно постановлению СНК от 10 июля с. г. о создании Правительственной комиссии по разработке единой орфо­графии и пунктуации русского языка наша задача опреде­ляется совершенно четко. Задачей Комиссии не является пересмотр самой системы нашей орфографии и пунктуации (в целях тех или иных ее изменений, в целях ее, например, внутренней координации, в целях того или иного ее упрощения и т. п.). Задача Комиссии — установление единой орфогра­фии и пунктуации в тех линиях, где долж­ного единства в ней нет, ибо действи­тельно в различных отношениях практика нашей орфографии и пунктуации содержит элементы неустойчивости и двойственности, что, конечно, не может не являться тормо­зящим моментом в общем росте нашего культурного строительства. Наша задача, таким образом, не задача какого бы то ни было реформирования нашего правописания и пунктуации, а задача его кор­ректирования, его унифицирования, снятия того пласта в нашей орфографии и пунктуации, который, в достаточной мере дос­тавшись из старины, выступает в ней раздваивающим, балластным элементом.

Реформа нашей орфографии 1918 года была подлинной реформой, и ее значение громадно. Она упростила систему нашего письма, освободив его от давно омертвев­ших пережитков прошлых времен, сделав тем ее более удобной для массового усвоения. Самые положения реформы 1918 года были тщательно подготовлены и продуманы и объективно являются со всех точек зрения положениями неуязвимыми. Но академическая комиссия, длительно работав­шая над подготовкой этой реформы, не должна была, конечно, свои задачи огра­ничить целями реформирования по тем или другим линиям нашего правописания. С давних, до-Гротовских еще времен в нашем правописании было не мало частных неясных, этих «спорных», вопросов письма, спорных написаний отдельных слов, спорных вопросов с написанием однотипных групп слов и т. п. Грот в своей деятель­ности пытался ввести известный порядок в эту смесь подчас трудно поддающихся правописной нормализации больных случаев нашего правописания. Но Грот в своей работе (это были 1870-е годы) не мог явиться проводником определенного от начала до конца единого принципа в корректировании письма. В результате, хотя на некоторое время деятельностью Грота и обозначилась волна известного упорядочения нашей ор­фографии, но этот период был недолгим.

Развитие науки о русском языке и его истории, выпавшее на 1880-е и 1890-е годы, вскрыло немало недочетов в работе Грота. Упорядоченные Гротом многие спорные вопросы правописания снова явились, как «вопросы», как пункты не разрешенные, больные, вызывая двойственность в практике нашего письма. Академическая комиссия, работавшая над подготовкой реформы право­писания и ее подготовившая, должна была свое слово сказать и в отношении этих частных, давно наболевших, казуальных случаев нашего правописания. Но этой ра­боты она не проделала. Больные вопросы, доставшиеся еще от стародавних времен, продолжали оставаться больными же, и мо­жно сказать, что от времени, в условиях естественного роста языка, они лишь численно возросли.

Наше время, революционная пора, принесшая особенно сильные сдвиги в языке, естественно, еще более увеличило контингент этих спорных, неясных, двоящихся в общей нашей практике написаний, как отдельных слов, так и цельных типов слов, или сочетаний слов и т. д. (то же относится к вопросам пунктуации). Это отсутствие единых норм письма в написании, казалось бы, одних и тех же слов или одних и тех же типов слов и т. д. (то же и в отношении неустойчивости пунктуации) и должно практически привлечь наше, Правительственной комиссии по уста­новлению единой орфографии и пунктуации, внимание.

Наша задача во всех случаях неустойчивого или двоящегося письма (будет ли это область орфографии или пунктуации) дать соответственную норму, как единую норму орфографии и пунктуации.

Мы все прекрасно знаем длинные ряды этих больных пунктов нашего правописа­ния (как и пунктуации). Я напомню от­дельные более крупные их разделы. Есть комплексы слов, с давних пор (еще с Гротовских времен) неустойчиво пишущихся в отношении корневых безударных глас­ных — то с а, то с о, то с е, то с и и т. д., например, колач и калач, кропива и крапива, пловучий и плавучий, снегирь и снигирь, мараковать и мороковать, застрявать и застревать, мокрядь и мокредь, заря и зоря, бечева и бичева, пескарь и пискарь, метель и мятель, аляповатый и оляповатый, арава и ора­ва, махровый и мохровый, на корачки и на карачки, реторика и риторика, хрестоматия и христоматия, тароватый и тороватый, каравай и коровай, тараторить и тороторить, паром и пором и т. д. Есть случаи неустойчиво­сти с написанием безударных гласных в суффиксальных элементах слов, напри­мер, березонька и березанька, варево и вариво, курево и куриво, ветряный и ветреный, костеника и костяника, обледенеть и обледянеть, окостенеть и окостянеть, мытищенский и мы­тищинский, мачеха и мачиха и т. д. Издавна больным здесь же в области написания гласных является написание о или е в подударном положении после ж, ч,  ш, щ, а также и в неударном положе­нии после ц: желтый или жолтый, чер­ный или чорный, шелк или шолк, ще­лок или щолок, гарцевать или гарцовать и т. п.

Много трудностей, а поэтому двой­ственности в написании согласных в отдель­ных группах слов: крупичатый или кру­питчатый, досчатый или дощатый, будничный или буднишний, Никитична или Никитишна, веснушчатый или веснущатый, туреччина или туретчина, констанцкий или констанцский. Особенно многочисленна группа слов с двоящимися в написаниях одиночными или двойными согласными: бессоница и бессонница, вет­реный и ветренный, конопляник и коноплянник. Громадное здесь число неустой­чивых написаний падает на иноязычные заимствования: грамофон или граммофон, диференцировать или дифференциро­вать, пятибальный (от балл) или пяти­балльный и т. д.

Очень большая пестрота в написании отдельных рядов слов слитным образом, или раздельным, или с дефисом (с черточ­кой).

Таковы прежде всего многообразные в языке полунаречные сочетания из пред­лога и имени, или из отрицания, предлога и имени, пишущиеся вообще с большой неустойчивостью и требующие соответствен­но орфографической нормализации. Ср. такие случаи, как в одиночку, (пить чай) в прикуску, (разбить) в пух и прах, быть на лицо, на ряду с этим, не в моготу, ни за что и т. д.

Сюда далее принадлежат многочисленные в языке разных типов сложения: сложные имена существительные в роде квазимарк­сист, контрпредложение и т. д. (слитно или с дефисом), сложения с пол- (пол-часа, пол-Европы, пол-метра и т. п.), сложные прилагательные, например, темноватосиний, сельскохозяйственный, антинауч­ный и т. д., сложные наречия, союзы, частицы (чуть-чуть, коль скоро, однако же и др.). Очень нуждаются в нормализации также вопросы написаний в словах и извест­ных цельных группах слов прописных и строчных букв, в особенности, например, в сочетаниях, служащих обозначением гео­графических названий, наименований празд­ников, названий учреждений и т. д. или в разнообразных сочетаниях слов как имено­ваниях исторических эпох, в названиях — заглавиях печатных произведений (газет, журналов и т. д.). Нужно ли воспроизво­дить в памяти эти обычные проблемы, возникающие перед каждым из нас по вопросу о том, как писать — Первое Мая или Первое мая, Дом Красной Армии или Дом Красной армии, Академия Наук СССР или Академия наук СССР и т. д., партия Земля и Воля или Земля и воля, газета Ленинградская Правда или Ленин­градская правда и мн. под.

Весь отмеченый круг вопросов усугуб­ляется в отношении специальной категории иноязычных слов, где оказались бы специ­фические свои проблемы написаний и глас­ных и согласных, слитного или раздельного или дефисного написания слов, употребления прописных и строчных букв и т. д. Следует, наконец, напомнить, что и в сфере пунктуации есть свои больные места, очень чувствительные для нашего учительства, требующие также своей нормализации, например, в отношении поста­новки или непостановки в известных по­зициях запятых (при сочетаниях двух сою­зов, при одиночных деепричастиях, для выделения однородных членов предложения, для обозначения сравнительных оборотов и т. д.), или тире, в отношении разгра­ничения постановки точки от точки с запя­той и т. д. Таков примерный, тематический круг правописного материала в нашем языке, неустойчивого в написаниях и следователь­но нуждающегося в своей нормализации.

Правительственная комиссия по установ­лению единой орфографии и пунктуации имеет своей задачей во всем этом слож­ном комплексе неустойчивых написаний дать твердые орфографические и пунктуационные нормы.

Нельзя, конечно, подходить к разреше­нию стоящих перед нами вопросов о не­устойчивых в том или другом отношении наших написаниях, как к изолированным фактам или рядам фактов, требующим того или иного изолированного в каждом данном случае своего разрешения. Наша современная орфография, как и пунктуа­ция, представляет собою цельную изнутри систему, которая в свою очередь покоится на орфографической (или пунктуационной) системе прошлого. Каждое данное разре­шение орфографического (пунктуационного) вопроса должно поэтому как-то входить в общую нашу правописную систему, долж­но ею оправдываться, в ней полностью растворяться. Отсюда понятна необходи­мость остановиться на отдельных общего характера положениях, которые должны определять самый подход наш к решению тех или иных конкретных вопросов орфографической или пунктуационной нормали­зации.

Необходимо прежде всего еще раз под­черкнуть основное отправное положение, выдвинутое в самом начале, определяющее сущность и рамки нашей работы. Наша задача, как мы говорили об этом выше, не есть реформирование существующей системы письма, а лишь ее унифицирова­ние, корректирование ее в пунктах не­устойчивости и установление таким путем действительно единой и орфографии и пунктуации нашего языка. Ошибочно было бы думать, что так очерчивая прямые свои задачи, мы сузили бы поле необходимой по своему существу работы. Конкретная проблематика нашей работы, выше мною представленная в самых лишь общих мас­штабах, сама по себе настолько объемна и по существу настолько значительна, что ее успешное разрешение знаменовало бы колоссальное наше приобретение общего культурного порядка.

С другой стороны, вопросы реформы, как таковой, нашего письма не являются задачею нашего дня. Не следует думать, что общая наша система письма вопиет к реформе, что здесь у нас крайне неблагополучно и т. д.

Наша сис­тема письма по-своему выдержанная, весь­ма экономичная, внутренне целостная, и нисколько не хуже любой из систем письма европейских народов, а много их лучше.

Прав был поэтому наш лучший историк русского правописания, академик Грот, кото­рый (еще в старое время в 1870-х годах) в характеристике нашей орфографии писал: «...если беспристрастно сравнить наше право­писание с правописанием большей части других народов, то мы убедимся, что на­ше, по своей простоте, точности и ясности, должно быть признано одним из самых удовлетворительных»1; или еще ниже: «...наше правописание далеко не представля­ет тех многочисленных и запутанных затруд­нений, которые тяготеют над письмом боль­шей части других европейских народов»2.

В этих условиях видеть в рефор­ме нашего письма коренную задачу нашего дня, конечно, совершенно неправильно. Теоретически, в кабинетных дискуссиях, естественно можно строить всяческие пост­роения о реформировании нашего письма, вроде, например, пожеланий устранить из практики письма прописные буквы, сократить количество пунктуационных зна­ков и рамки их употребления, перестроить систему написаний гласных после мягких согласных, заменить написание -ого — -его в прилагательных и местоимениях написа­нием -ово — -ево и т. д., но этого рода пожелания с одной стороны оказались бы спорными, с другой же стороны — и это самое главное — отнюдь не оправдывались бы непосредственными жизненными требо­ваниями сегодняшнего дня. Напротив, унифицирование письма, создание единой, без разнобоя, системы орфографии и пунктуа­ции, есть многими годами наболевшая и для всех нас одинаково острая потреб­ность, как основной залог успехов общего нашего культурного строительства.

Практически подчас бывает трудно дер­жаться в линии унифицирования  письма, не соскальзывая на путь прямого его ре­формирования. Однако переступать эти границы не следует, так как иначе встал бы тот же трудный вопрос о возможных гранях самого реформирования письма. Представляется, что здесь всегда должен быть четким отправной момент в работе как стимул самого унифицирования, именно наличность в практике письма колеблю­щихся фактов написаний, отдельных ли слов, или групп слов и т. д. Эти наличествующие факты колебаний письма (а не теоретические мысли о нормах написаний того или иного слова, или группы слов, или пунктуационного знака в той или иной позиции и т. п.) и должны определять пря­мую работу по унификации письма.

Напри­мер, какое-нибудь слово пловучий, нередко пишущееся с а в корне (в виде плавучий), именно этим фактом неустойчивости своего написания должно вызвать к себе наше внимание, и мы должны будем установить единую норму его написания (очевидно, в виде пловучий, с о). Но если бы это слово выдержанно практиковалось в форме заведомо неправильной (исторически) пла­вучий, с а, мы не задерживались бы на нем: у нас не было бы оснований, базы, стимула для унификации.

Ведь наша задача не выправка орфографии с точки зрения требований исторической правильности, или на основании каких-либо иных теоретиче­ских соображений, а лишь корректирование в линиях разнобоя письма.

Очень трудным вопросом, с давних времен болезненным в на­шем письме, является вопрос о написании о или е под ударением после согласных ж, ч, ш, щ. Теоретически, не отправ­ляясь от непосредственных фактов колеблющихся написаний, можно было бы пред­ложить две единые нормы на выбор: везде писать е, или, напротив, везде писать о. Каким было бы это решение — унифицировавшим или реформировавшим наше пись­мо? Конечно, реформировавшим, к тому же без необходимости такого реформиро­вания.

И действительно, при одном реше­нии, с проведением всюду буквы е, мы должны были бы писать с е и слова в роде обжера, жех, чекнуться, зажера и т. д., то есть такие, где всегда было устой­чивым о, — в результате это была бы ре­форма. С другой стороны, с проведением всюду о, — пришлось бы с о писать лжошь, печошь, разрешонный, на чом и т. д., а также жоны при жена, пчолка при пчела, счот, учот, счол, учол, пришол и т. д. при счесть, учесть, шествие и проч., то есть там, где всегда было устойчивым написание е (но не о), — и здесь таким образом получился бы тот же и очень значительный элемент реформирования.

На этом примере видно, как следует, стоя на почве необходимой унификации, а не ре­формирования письма, прямым образом от­правляться от фактов с неустойчивыми написаниями и их унифицировать, оберегая таким образом устойчивые, отстоявшиеся элементы нашего правописания. Можно было бы еще многими примерами иллюст­рировать практические задачи, непосредственный практический подход к решению стоящих перед нами вопросов. Но и при­веденные примеры достаточно вскрывают основное положение, которое должно руко­водить всей нашей работой, положение о том, что мы должны в своей работе исхо­дить из определенных наличествующих фактов двоящихся написаний и на их ос­нове строить здание единой, унифициро­ванной системы орфографии и пунктуации.

Несомненно, в связи с огромным обществен­ным интересом к нашей работе, к нам будут поступать разнообразные предложения и, возможно, как раз предложения характера реформирования письма.

Один пример воз­можного такого предложения. Последняя реформа правописания 1918 года ввела в ка­честве обязательной нормы письма написа­ние вместо з глухого согласного с в пре­фиксах из-, воз-, низ-, раз-, без-, чрез-, если далее следует морфема, начинающаяся с глухого же согласного, ср. наши напи­сания с одной стороны извоз, воздух, низвести, разбить, бездельник, чрезмер­ный — с з перед звонкими согласными, но истекать, воспитать, ниспадать, рас­пустить, беспокойный и т. д., с с перед глухими согласными. Такова норма нашего правописания, исключений в пределах формулированного правила не было и нет, это — единая, прочная норма нашего письма. Есть ли в применении к этому пункту нашего правописания данные для его пере­смотра, для его «унифицирования»? Ко­нечно, нет. Однако теоретически можно в задачах «реформирования» письма вы­ступить с различными иными пожеланиями.

Дело в том, что в словах с другими пре­фиксами, например, об-, под-, над-, конечные согласные префиксов не изменяются, какая бы далее за ними морфема ни следовала, с звонкой или глухой начальной согласной, и мы писали и пишем поэтому не только обделать, подбросить, надба­вить, с б, д, но сохраняем б, д и в словах, как обтекать, подпереть, надставить и т. д. Отсюда возмож­ные предложения либо 1) в словах с префиксами из-, воз, низ-, раз- и т. д. везде, и перед глухими согласными, сохра­нять на письме з (то есть писать возток, возторг, снизходить, разчет и т. д.), либо 2) в словах с прочими префиксами, как об-, под-, над-, перед морфемами с начальным глухим согласным писать не б, д, а глухие согласные п, т, например, писать опстановка, натставка, потпись и проч. Мне представляется, этого рода предложения, если бы они последовали, не должны служить предметом нашего дискутирования. Этого типа предложения ведь были бы чистыми пожеланиями характера реформы нашего правописания.

В работе по унифицированию нашего письма следует всегда считаться с основным принципом, на котором построена вся наша орфографическая система. Этот принцип есть морфологический, но не фонетический. В действительном произношении, напри­мер, наша речь не знает в неударяемом положении гласных о, е, но мы все-таки на письме сохраняем в подобных случаях написания о, е, морфологически равняясь по тем случаям, где в тех же словах или в однородных частях слов (префиксах, суффиксах, окончаниях) эти гласные оказываются под ударением, а под ударе­нием они являются четкими гласными о и е. Поэтому какие-нибудь слова в роде гора, село мы пишем с о, е в корнях (а не по произношению — гара, сило), потому что четкие о, е мы находим, например, в гору, сельский и т. д.

То же относится к напи­санию согласных в словах. В живой речи, например, известные согласные в сочетаниях групп согласных скрадываются в произно­шении или претерпевают разнообразные иные изменения (глухие согласные в известном окружении произносятся звонко, звонкие согласные произносятся как параллельные глухие и т. д.), но в правописании мы не отражаем этих деталей произношения, а, следуя морфологическому принципу нашего письма, проводим в основном всюду оди­наковые написания их в соответственных морфологических частях слова (корнях, суффиксах и т. д.). Например, лестный мы пишем с сохранением т, хотя оно в произношении почти не слышится, так как здесь корнем служит лесть, или скучно, мы пишем с ч (хотя в произношении не­редко здесь слышно ш), так как корнем здесь является скук-/скуч- (ср. в муж. роде скучен), низкий мы пишем, сохраняя з, хотя произносим здесь с, потому что корневым элементом здесь выступает -низ-, ср. внизу, низина и проч.

В небольшом лишь слое фактов эта основная у нас мор­фологическая база письма скрещивается с фонетическим принципом, в значительной мере как отзвук прошлой системы письма. Мы пишем, например, отверстие, лест­ница, с с, не з, хотя исходным согласным корня здесь является з (ср. лезу, отвер­зать). Но этот слой нашего правописания настолько незначительный, что не затеняет, как основного, морфологического принципа нашего правописания.

Морфологическая основа нашего правописания есть безуслов­ный плюс нашей орфографической систе­мы, она имеет громадное воспитательное значение в обучении письму и языку, об­легчая сознательное усвоение того и дру­гого; морфологическая система нашего пра­вописания связывает нашу современную систему письма с старой русской системой письма, роднящейся в свою очередь с си­стемой всей славянской письменности. Эта система и исторически и в современном состоянии является цементом, связующим в культурном отношении все братские сла­вянские народности. И действительно бла­годаря морфологической основе нашего правописания в нем сохраняется во многих чертах основной структурный облик еди­ного славянского языка, выступающий в со­временном состоянии наравне с русским, украинским языком и т. д., во всех прочих славянских языках. Понятно, что наруше­ние морфологической нашей системы пись­ма неизбежно отозвалось бы на ослаблении, на затруднении этой веками не нарушав­шейся живой связи между русским языком и языками прочих славянских народов, в первую очередь украинским языком.

Сле­дует иметь в виду и все возрастающее значение русского языка (то есть и системы русского письма) международное, осо­бенно же внутрисоюзное, в частности в на­ших национальных республиках. И здесь всякие резкие нарушения сложившейся системы нашего письма, понятно, со всех точек зрения были бы нецелесообразны. Отсюда основное положение для нас в ра­боте по унифицированию письма — всегда считаться с морфологической его базой. А между тем нередки поползновения и отдельные предложения — сблизить наше письмо с произношением и, как обычно в таких случаях говорится, «упростить» наше письмо. Как будто, если в каких-либо разрозненных фактах изменить наше письмо в сторону сближения его с произношением, письмо в целом будет легче, будет проще. Из сказанного выше понятно, что произой­дет как раз обратное, так как в системе письма скрестились бы в случайных дозах отражения одного и другого, морфологи­ческого и фонетического, принципов, и обучающемуся письму как-то механически суждено было бы запоминать, что здесь в обосновании письма действует морфоло­гический, а здесь фонетический принцип.

Всякая система письма будет проста и, я бы сказал, легка, если она прозрачна с точки зрения своего построения на одном каком-нибудь принципе.

Русская орфографическая система базируется на морфологическом принципе, и чем меньше будет в ней отра­жений каких-либо иных принципов, тем она будет более цельной, прозрачной, лег­кой. Остановлюсь на одном примере. В рус­ском языке орфографическое чн произно­сится в одних словах как чн (таково по­давляющее большинство слов, например, начну, мучной, речной, прозрачный, вечный и др.), в других как шн (напри­мер, прачешная), наконец, в некоторых словах с колебанием — скучный и скушный, конечно и конешно и под. Можно встретиться с предложениями — в известных группах слов и писать не чн, а по произ­ношению шн.  Это, конечно, осложнило бы общую систему письма, так как надо было бы помнить, что в таких-то словах, вопреки морфологическому принципу, требующему написания чн, следует в виде «исключений» писать шн.

Я не говорю о том, что самое решение вопроса  ослож­нялось бы тем, что очень трудно было бы установить, какие же слова, в порядке исключений, следовало бы писать с шн, ибо литературная норма нашего произно­шения здесь сильно двоится: одни знают в произношении только скучный, другие скушный, одни справочник — другие справошник, одни лоточник (торговец с лот­ка) — другие лотошник, одни булочная — другие булошная и т. д., и т. д. Только одно слово прачечная  более или менее устойчиво произносится с ш, но вместе с тем столь же устойчиво пишется с чн. В этих условиях есть ли основания  нару­шать цельную и численную категорию слов, пишущихся с чн, выделением из нее каких-то единичных экземпляров слов для за­крепления в них написания с шн? Конечно, нет.

Можно было бы говорить об упрощении письма применительно к иным категориям фактов. В нашем письме есть различные случаи внешнего графического различения иногда отдельных слов, чаще отдельных категорий слов, в том и другом случае отвечающие различению смыслового или грамматического порядка, т. е. разли­чиям собственно морфологическим. И можно было бы поставить вопрос: в целях упро­щения письма нельзя ли было бы в этих случаях графически не отражать момента смыслового или грамматического диференцирования, наличествующего в языке, и писать данные слова или их группы одинаково?

Например, в русском письме из­давна различались как бы два разные слова ветряный (ср. ветряная мельни­ца) и ветреный (ср. ветреный день). Можно, действительно, было бы вспомнить, что в старом языке это в самом деле были совершенно разные морфологические обра­зования, то есть два разные  слова, с раз­ными суффиксами (в одном случае -ян, в другом -ьн), с разными значениями (в од­ном случае значение суффикса — ‘сделан­ный из’ и под., в другом случае — ‘отно­сящийся к’). Но в данное время в произношении эти слова приблизительно звучат одинаково (по причине неударяемости интересующего нас суффикса), и мог бы встать вопрос, для «упрощения» письма не сравнять ли эти слова в одном каком-либо написании. Представляется, если бы это сделать, мы вырвали бы слово ветря­ный из богатой и живой нашей морфоло­гической категории прилагательных на -ян (серебряный, нитяный, шерстяной, во­дяной, костяной и т. д., ср. параллель­ную категорию в костный, водный, гру­бошерстный и под.), с другой стороны, мы обеднили бы нашу орфографию со стороны ее выразительности, поскольку до сей поры в ней поддерживалось правописное различие в согласии со смысловым различием данных слов.

Или еще пример. В составе наших слож­ных прилагательных мы по значению четко различаем две основные группы: тип кра­сно-синий, беспроцентно-выигрышный, вы­пукло-вогнутый, представляющий собой образования от двух основ, в которых понятия, выраженные основами, соотноси­тельны и равноправны, но не подчинены одно другому (красно-синий, то есть красный и синий, беспроцентно-выигрышный, то есть не приносящий процентов и вместе с тем выигрышный, выпукло-вогнутый, то есть одной стороной выпуклый и другой сторо­ной вогнутый и под.), и другой тип, при котором понятия, выраженные основами, подчинены одно другому (например, обще­народный, то есть общий для народа); к последнему типу примыкают прилагательные, обра­зованные от сочетания прилагательного и существительного (например, светловоло­сый — от светлые волосы и под.).

Первый тип прилагательных издавна свидетельствуется написаниями с дефисом, прилагатель­ные второго типа пишутся слитно. Неко­торую неустойчивость в написании отдель­ных прилагательных одной и другой кате­гории можно наблюдать. Отсюда позволи­тельно было бы поставить вопрос: не сблизить ли в написании прилагательные одной и другой категории, чтобы писать их однообразно, либо все слитно, либо все с дефисом? Однако, если бы это новше­ство отразить на письме, у нас оказались бы сбитыми две разные по происхождению и в смысловом отношении морфологические категории, весьма выразительно внешне показываемые использованием дефисных и слитных написаний в практике существую­щей орфографии.

Точно так же можно вспомнить из области пунктуации об упо­треблении и неупотреблении запятой в сравнительных оборотах с как и под. Ср. фразы он стал как помешанный и Гера­сим, как лев, выступал сильно и бодро. Казалось бы, здесь и там обороты с как, между тем в одном типе этих оборотов запятая необходима, в других случаях она не должна ставиться.

Перед нами синтак­сические различия оборотов, удобно выра­жающиеся на письме постановкой и непостановкой запятой в подходящих случаях.

И если сгладить на письме это выражение языковых различий, всюду узаконив в обо­ротах с как постановку или, напротив, непостановку знака препинания, мы обедним нашу пунктуационную систему, добровольно отказавшись от использования тех спосо­бов выразительности, которые ей присущи.

Внимание к морфологическому принци­пу, как к базе нашей орфографии, в практической работе по унифицированию письма означает тем самым, что мы дол­жны известным образом считаться с прошлым языка, с историческими его написа­ниями: в прошлой системе нашего письма еще ярче заметна морфологическая его основа. Прошлое языка, исторические его написания могут облегчить правильную оценку известных современных правопис­ных фактов, могут дать критерии для бо­лее правильного разрешения того или ино­го вопроса с двоящимся современным на­писанием. Так, при разрешении вопроса об упомянутых выше дублетных наших право­писных формах слова пловучий/плавучий история языка облегчает установление единого варианта написания в виде пловучий, с о, так как по происхождению это при­частная форма от плову, пловешь, пловет, глагола, в этом виде нормально сущест­вующего в диалектах нашего Севера, дав­шего производное образование в существующем у нас в языке слове пловец, пра­вильно пишущемся с о.

Или существитель­ное пором у нас двоится в написании: оно (по орфографическим справочникам) дается то в виде паром, то в виде пором. Но старый русский язык дает (с отраже­нием основного закона русского полногла­сия) только форму пором, которая и сейчас нормально живет повсюду на на­шем Севере. Мы и здесь получаем твер­дый критерий для установления как нормы правописной формы пором, с о и т. д. Следует иметь в виду, что старые наши правописные нормы не были веками не­подвижными, они также менялись. И эти факты позднейшей смены орфографичес­кой традиции, поскольку они укоренились в употреблении, конечно, должны особенно быть учитываемы.

Примеров может быть приведено сколько угодно. Так, ста­рые страдательные причастия всегда имели одиночное н (например, посланый, не­сеный и под.) и поздно сравнительно, к XV–XVI векам, стали сменяться новыми образованиями, которые составляют нашу норму, с двойным нн. Или старое ястряб к XIV–XV векам сменилось новой пра­вописной формой ястреб, с е, которая сохраняется и в нашем правописании. Сло­во поручик в старину имело форму порутчик (из поруччик, ср. добытчик из добыччик), и действительно так писалось оно в XVIII веке; но позднее оно сме­нилось прочно укоренившейся формой по­ручик, с одним ч, и у нас, конечно, нет оснований вспоминать о старейшем право­писном варианте с тч для его восстанов­ления и т. д.

Очень много изменений произошло на протяжении XVIII и даже XIX веков с упрощением двойных согласных в иноязычных словах, и нет, конечно, оснований восстанавливать старейшие варианты тех или иных слов с двойными согласными в тех случаях, когда поздней­шая традиция прочно освоила позднейшие их варианты с написанием одиночного согласного. Ср. старейшие написания таких слов, как адресс, аттака, литтера (также литтература), корридор, рап­порт, коммиссия и т. д., прочно сме­нившиеся позднейшими их вариантами (с одиночными согласными), составляющими и долженствующими составлять единую нашу современную правописную норму. Таким образом, история языка, материал исторических написаний со всеми этапами их изменений должны быть учитываемы в работе над унификацией нашего письма, но не как материал, сам по себе решающий те или иные вопросы унифицирова­ния, а как подсобное, тем не менее пер­востепенной важности, орудие, облегчаю­щее правильное решение задачи нормали­зации письма.

Практические результаты работы Комиссии должны вылиться в форме составления перечня тех необходимых изменений в су­ществующей системе письма, которые обеспечили бы единство нашей орфографической и пунктуационной системы.

Но этот материал необходимых изменений требует, с одной стороны, предварительного установления вообще полного свода орфографических и пунктуационных норм нашего языка, а с другой стороны, подготовки согласующегося с этими нормами Орфографического словаря. Каждая из этих задач необходимо восполняет одна другую: общие своды правил орфографии и пунктуации, так как не все в языке может быть обнято формулами правил, многие (и обычно самые трудные) ряды правописных фактов переносят для разрешения в Словарь, с другой стороны, материалы Словаря необходимо восполняют содержание самих «сво­дов». Выполнение одной и другой задачи в целом, но именно и одной и другой, только и может, действительно, дать полнейшее установление единых норм нашей орфографии и пунктуации. Следует иметь в виду, что своды орфографических и пунктуационных правил могут лишь сухо и сжато, без каких бы то ни было комментариев, регламентировать, правило за правилом, нормы правописания и пунктуации. Академия Наук имеет в виду как дополнение к уже составленному Орфографическому словарю подготовить в более развитом изложении Орфографический справочник, с подробным объяснительным и историческим комментарием по всем спорным вопросам нашего правописания.

Основною установкой в работе Комиссии над унификацией письма должно, конечно, явиться устранение во всех случаях двой­ственных, дублетных написаний. Так, если у нас практиковались написания идти и итти, скворешник и скворечник, зоря и заря, колач и калач и т. д., эксплоатация и эксплуатация, Иорк и Йорк, коэффициент и коэфициент и проч., народно-хозяйственный и народнохозяйственный, в конце-концов и в конце концов и мн. др., налицо и на лицо и т. д., во всех случаях этого рода подле­жит установлению единая, без разнобоя, норма написаний. Полнейшее установление единых норм письма в этом смысле долж­но иметь колоссальное значение, как бес­примерное явление во всей истории наше­го правописания. Но следует иметь в ви­ду, что здесь дублетность написаний пре­дусматривается чисто орфографическая и пунктуационная.

Но есть у нас двойственные написания отдельных слов или отдельных форм слов, отражающие наличность известного диференцирования, известного разнообразия в самом языке. Конечно, языка орфография трогать не может, и языковые различия естественно должны отражаться в самом орфографическом разнообразии (то же от­носится и к области пунктуации). Поэто­му, например, нельзя выравнивать под единую норму «написания» типа удвоивать — удваивать и под.: здесь разные произносительные формы языка. Или ср. дублетные формы языка, как аневризм м. р. и аневризма ж. р., зал и зала и т. д., им. мн. возы и воза, предл. п. в за­бытьи и в забытье, прилагательное в краткой форме естественен и естест­вен, глагол, например, кононизировать и кононизовать и мн. под. Здесь перед на­ми многообразие языковой наличности, которой в нашей работе по унификации письма, естественно, затрагивать нельзя.

Последний общий вопрос принципиаль­ного значения в работе по установлению орфографических и пунктуационных норм должен коснуться самой материальной ба­зы, как основы всей предстоящей работы. Конечно, нельзя в такой сложной и от­ветственной работе этой базой полагать наши индивидуальные орфографические (или пунктуационные) навыки. На такой зыбкой почве прочного здания не постро­ить. Напротив, нам надо забыть свои собственные привычки и вкусы, отвлечься от них и опереться на какую-то более твер­дую и объективную почву. Этой почвой должен явиться непосредственный письмен­ный наш язык, взятый к тому же в отрезке достаточно широком.

Представляется, что язык революционной поры, то есть с округ­лением за двадцатипятилетний период, и такой же отрезок, взятый вглубь, то есть свидетель­ства нашего письменного языка за последние пятьдесят лет, должны служить отправною базой для предстоящей работы.

Здесь, в этом материале, должна быть почерпнута вся проблематика по части устойчивых и колеблющихся норм нашего письма, в этом же материале, именно в части выдержанных, вполне устойчивых элементов письма, долж­но искать опоры в решении всех вопросов, относящихся к установлению унифициро­ванной орфографии и пунктуации. Непра­вильно, недостаточно было бы в этом смысле опираться на свидетельства нашего языка лишь ближайшего, к нам примыкаю­щего, скажем, двадцатипятилетнего, отрезка време­ни. В согласии со сказанным выше мы должны вообще учитывать исторические написания, отдаленной и близкой к нам поры, и особенно, конечно, важны для нас показания языка ближайшего к нам, вместе с тем достаточно широкого, перио­да. Это и есть приблизительно пятидесятилетний, к нам примыкающий, хронологический про­межуток, как пора, в которую должны были формироваться и отстояться все те явления, которые служили бы к установлению цельной системы и современного нашего литературного языка и современ­ного  письма.

Стоящая перед нами задача по установ­лению единой орфографии и пунктуации есть дело первостепенной важности, как залог общего культурного нашего роста. О важности этой задачи говорит непосредственное внимание к ней со стороны высших правительственных органов, выра­зившееся в назначении особой Правитель­ственный комиссии для проведения всего дела.

Сергей Обнорский, академик АН СССР, профессор Ленинградского университета

Еще на эту тему

Реформы русской орфографии

Как Петр I и большевики с буквами воевали

Вышел в свет «Объяснительный орфографический словарь» для начальной школы

Его авторы — ключевые сотрудники портала «Грамота»

Новый учебный год и новое правописание

Интервью с филологом и школьным учителем Ольгой Кармаковой

все публикации



Современные онлайн-ресурсы расширяют возможности исследователей русского языка

Инструменты, разработанные сотрудниками ИЛИ РАН, будут интересны и неспециалистам


Луи Брайль, человек-шрифт

Самый удобный тактильный алфавит изобрел двести лет назад незрячий подросток


Как искусственный интеллект изменит возможности Грамоты

Умный поиск, обновленная Справка и текстовый робот-ассистент


Как цифровизация помогает сохранить языки коренных народов России

Голосовые помощники, цифровые учебники и онлайн-переводчики вносят вклад в создание языковой среды


Лошадь, колесо и язык. Как наездники бронзового века сформировали современный мир

Распространению праиндоевропейского языка помогли верховая езда и боевые колесницы


Как к вам лучше обращаться?

Приключения дамы и господина в России


Темная тайна «дня»: куда убежали беглые гласные

Почему слова «сон» и «слон» склоняются по-разному



Поэтический перевод как прыжок в невозможное

Переводчик современной китайской поэзии Юлия Дрейзис хочет заставить русский язык передать не только смысл, но и форму оригинала


Что мешает специалистам писать понятные тексты

В книге «Чувство стиля» психолингвист Стивен Пинкер предлагает решения, основанные на данных когнитивной психологии


Миф о врожденной грамотности и правда о тех, кто пишет без ошибок

Как развить в себе орфографические суперспособности


На канале «Глагольная группа» вышел стрим о феминитивах

Что лингвисты думают об «авторках» и о влиянии волевых решений на развитие языка


Что такое академическая наука

Члены РАН ответили на наши вопросы перед юбилеем Академии


Юрист оценила последствия борьбы с иностранными заимствованиями

В результате запретов может пострадать бизнес, особенно торговля и реклама


В издательстве «Иллюминатор» вышла книга воспоминаний переводчика Григория Кружкова 

Как киплинговский паттеран превратился в кочевую звезду из «Жестокого романса»



На канале «Основа» вышел разговор с Александром Пиперски

Как устроены ударения в русском и на каком языке говорит ИИ


Сохранение авторского стиля при переводе: искусство грамотно спотыкаться

Как передать чужой синтаксис своими средствами, рассказывает переводчик Наталья Мавлевич