«Обязательная программа»: что общего есть у разных языков

Лингвистические универсалии

Языки, на которых говорят или говорили люди, отличаются огромным разнообразием. Но при этом, если собрать данные о сотнях и тысячах языков, можно увидеть, что у большинства из них есть некоторые общие свойства. Эти свойства не только объединяют разные неродственные языки, но и помогают отделить естественный язык от того, что языком не является. Такие свойства называются языковыми универсалиями.

Универсалии можно понимать двумя разными способами. Можно говорить о том, что языки имеют набор черт, присущий им в силу самой их природы, — то есть человек не способен усвоить язык, который не обладает этими чертами. Это абсолютные универсалии, они не должны иметь исключений. И есть статистические универсалии. Они описывают закономерности вида «Если в языке есть свойство А, то из этого следует наличие другого свойства B». Например, если в языке в простом предложении глагол стоит в конце (порядок слов: подлежащее — прямое дополнение — глагол, S–O–V), в таком языке должны быть послелоги, а не предлоги. Такие закономерности действуют во многих языках, но допускают исключения.

Абсолютные универсалии: мощные, но уязвимые

Абсолютные универсалии трудно формулировать уверенно. В мире около семи тысяч языков — для строгих обобщений это не такая уж большая выборка. Даже эти семь тысяч языков нельзя считать «полной картиной» для поиска абсолютных универсалий. Нас интересует не просто то, какими свойствами обладают языки, на которых сегодня говорят люди, а то, какие языки возможны в принципе.

Набор языков, который существует сейчас на Земле, во многом сложился случайно.

Например, некоторые языковые семьи — такие как индоевропейская или банту — распространились на огромные территории. В результате их черты оказываются представленными непропорционально широко. Из-за этого может сложиться впечатление, что какие-то свойства универсальны, хотя на самом деле они просто характерны для тех языков, которым повезло распространиться или которые лучше изучены.

Возможна и обратная ситуация: какие-то типы языков могли бы существовать, но по разным историческим причинам не возникли или не сохранились. Это не делает их невозможными — лишь малораспространенными или вовсе отсутствующими в нашей выборке. Поэтому, когда речь идет об абсолютных универсалиях — то есть свойствах без единого исключения, — любое утверждение, основанное только на статистике, оказывается очень уязвимым.

Отсутствие примеров еще не доказательство невозможности.

Даже если мы проверили универсалию на всех семи тысячах известных языков, всегда может обнаружиться язык, существовавший сто, тысячу или пять тысяч лет назад, в котором это правило нарушалось. Поэтому абсолютные универсалии, как правило, выводят не из статистики, а из теоретических моделей. Они получаются довольно абстрактными и плохо поддаются прямой проверке.

Чаще всего такие универсалии связаны с подходом, предложенным американским лингвистом Ноамом Хомским. Его теория исходит из наличия некоей универсальной грамматики, заложенной в нас с рождения, которая задает рамки усвоения языка.

Сторонники такого подхода пытаются понять, какие языки вообще возможны, какие структуры человек способен усвоить с учетом своих когнитивных механизмов.

Такие универсалии обычно не касаются наглядных свойств вроде порядка слов или набора падежей. Речь идет об абстрактных принципах, действующих на глубоком уровне. Поэтому их подтверждение или опровержение часто становится вопросом научного консенсуса внутри соответствующей теоретической традиции.

Более того, часть абсолютных универсалий сформулированы как аксиомы: они не столько проверяются, сколько принимаются как исходные допущения — элементы той модели грамматики, в рамках которой ведется исследование. Например, «во всех языках есть базовые категории существительное (N), прилагательное/наречие (A), глагол (V) и предлог/послелог (P)». Другой пример — «во всех языках есть подлежащее» (подобный принцип есть практически во всех теориях, но что именно он означает — предмет споров).

Статистические универсалии показывают наиболее вероятные свойства языков

Статистические универсалии не требуют правил, которые работали бы всегда и для всех; утверждается лишь, что между определенными свойствами языков существует устойчивая связь — она встречается значительно чаще, чем можно было бы ожидать случайно.

При этом важно учитывать внешние факторы. Если мы обнаружим закономерность внутри одной языковой семьи, она может объясняться общим происхождением языков. Если языки долго находились в контакте, сходство может быть результатом заимствований. Поэтому при поиске статистических универсалий стараются исключить влияние и родства языков, и их контактов.

Сравнением разных языков занимается лингвистическая типология — область лингвистики, которая работает с большими выборками языков и опирается на эмпирические данные, чтобы выявлять закономерности.

У статистических универсалий есть исключения, и это нормально. Язык, в котором «нарушается» одна из универсалий, ничем не «хуже» других. Речь идет не о жестких правилах, а о тенденциях. Эти тенденции задают некий набор «идеальных типов», к которому языки часто тяготеют, но не обязаны ему следовать.

В итоге языковое разнообразие во многом объясняется конфликтом мотиваций: разные факторы тянут язык в разные стороны.

В одном языке и в один исторический момент побеждает один фактор, в другом — другой, и из этого и возникает вариативность.

Для статистических универсалий накоплено довольно много надежных данных. Особенно надежно подтверждены те, что связаны с порядком слов. Один из классических примеров: если в языке базовый порядок слов S—O—V («Петя Гарри увидел»), то в нем, как правило, используются послелоги. Если же порядок S—V—O («Петя увидел Гарри»), то преобладают предлоги.

В более общем виде речь идет о направлении «ветвления» в языке (то есть в какую сторону «растет» синтаксическое дерево предложения при добавлении новых зависимых слов). Если зависимые элементы обычно стоят слева от главного, то эта схема последовательно проявляется в разных конструкциях: и в предложении, и в именной группе. Тогда язык скажет скорее «Пети брат», а не «брат Пети»; «Петю увидел», а не «увидел Петю». Если же зависимые элементы тяготеют к правой позиции, картина будет обратной — как, например, в русском.

Как объяснить существование универсалий

Объяснения могут быть разными. Часть связана с внутренними когнитивными принципами: встроенным «инструментарием» мозга, который помогает использовать язык. Эти принципы могут быть специфичными для человеческого языка, как в хомскианской универсальной грамматике, или более общими — отражать общие когнитивные механизмы человека.

В радикальном варианте этой теории универсалии представляют собой набор тумблеров, которые находятся в одном из двух положений в зависимости от конкретного языка. Усвоение языка ребенком в этом случае сводится к тому, чтобы зафиксировать правильное положение тумблеров на основе услышанной речи. 

Сегодня такой взгляд считается спорным: он с трудом объясняет обилие исключений и специфику конкретных языков. Однако такая критика не опровергает саму концепцию универсальной грамматики — она может быть устроена гораздо абстрактнее и сложнее, чем простой список бинарных параметров, а в ее задачи не входит объяснять статистические закономерности языков мира.

Как дети учатся говоритьОсвоение языка на уровне родного происходит до 6–7 летБольшинство статистических универсалий можно объяснить исторически и функционально. В языке часто сосуществуют разные варианты выражения одной и той же мысли, и носители выбирают между ними по разным причинам. В частности, со временем закрепляются те структуры, которые оптимальны для коммуникации. Иногда этот «отбор» совпадает с внутренними тенденциями, иногда — нет, но в целом язык развивается так, чтобы быть эффективным и понятным. Те варианты, которые используются чаще, постепенно закрепляются и становятся частью грамматики.

Классический пример явления, которое можно объяснить через коммуникативные потребности, — развитие дифференциального маркирования объектов, упоминаемых в предложении. Распространенное объяснение состоит в том, что системы маркирования и другие языковые средства развиваются для снижения неоднозначности.

Если подлежащее одушевленное, а прямое дополнение — неодушевленное, как в «Петя сломал стол», почти всегда понятно, кто действует, а кто подвергается действию.

Дополнительное маркирование здесь не требуется. Но если оба участника одушевленные, особенно если это люди, возникает неопределенность: «Петя Гарри увидел» — кто кого увидел? В языках со свободным порядком слов такие ситуации требуют специальных средств различения. Именно поэтому, как отмечают многие исследователи, языки, стремясь сделать коммуникацию более однозначной, развивают способы маркировки участников (например, падежные окончания, как в русском).

Эта идея существует в лингвистике давно, хотя против нее есть возражения: многие языки обходятся без явных систем маркировки. При этом даже в языках со свободным порядком слов обычно есть «дефолтный» порядок: «мать любит дочь» по умолчанию читается так, что «мать» — подлежащее, даже без явных маркеров. Тем не менее дополнительные подсказки не исключены, они помогают снизить неоднозначность.

В целом в нашей речи много избыточного. Например, согласование глагола с субъектом может быть избыточным, если есть падежи.

В предложении «Петя видеть Васю» или «Мальчики видеть девочку» мы и так знаем, кто кого увидел и какое число у подлежащего и прямого дополнения, за счет именной морфологии. Но почему-то русский язык добавляет еще и согласование с подлежащим по лицу и числу в настоящем времени и по роду и числу в прошедшем. Такая «подстраховка» облегчает понимание и делает коммуникацию более надежной.

Можно ли предсказать будущее

На первый взгляд кажется, что понимание лингвистических универсалий позволяет нам предсказать, как язык будет развиваться дальше. Но чтобы проверить такое предсказание, нужен огромный временной интервал: условно, мы должны сейчас зафиксировать прогноз, а через 300–500 лет посмотреть, что на самом деле произошло, скажем, с русским языком. Так что предсказать можно, а проверить, сбылось ли предсказание, нельзя.

Кроме того, языковые изменения — это вероятностные процессы. Мы не можем быть уверены, что именно этот конкретный фактор окажется решающим. Мы можем видеть тенденции, не более того. Если в современном языке наблюдается явно нарастающая тенденция, мы иногда можем осторожно предположить, что в ближайшие 20–30 лет она станет доминирующей, хотя и здесь возможны сюрпризы. Предсказывать более дальние и структурные изменения крайне сложно.

Теоретически можно было бы ожидать, что из-за сильного динамического ударения и очень кратких безударных слогов падежная система русского языка со временем исчезнет.

Так произошло, например, в латинском или в иранских языках, где падежи в какой-то момент схлопнулись до двух, а затем исчезли вовсе. В ряде случаев мы даже можем проследить механизм: доминирование ударных основ приводит к нивелированию форм. Но в русском языке этого не произошло, и предпосылок к этому не видно. Задним числом можно предлагать объяснения того, почему так сложилось, но заранее это было далеко не очевидно.

К тому же сегодня есть дополнительный фактор, который раньше не проявлял себя так масштабно: литературный язык, письменная норма, школа, медиа, интернет. Всё это существенно замедляет структурные изменения.

В этом смысле я бы сказал так: языковые универсалии помогают нам понимать ограничения и возможные направления изменений, но делать из них точные предсказания о будущем языка — дело весьма сомнительное. Похоже, язык в этом смысле гораздо менее предсказуем, чем нам хотелось бы.

Лингвист Олег Беляев об истории осетинского языка и его особенностях«Один раз выучил окончание и везде его ставишь — это называется агглютинация»Но при этом мы можем сказать, что какие-то сценарии крайне маловероятны или практически исключены. Например, я не вижу никаких предпосылок к тому, чтобы русский язык в обозримом будущем утратил аккузативность и стал эргативным¹.

Теоретически в отдельных северных диалектах можно встретить конструкции, напоминающие эргативную или даже трехчастную модель маркирования. Речь идет о формах типа «у меня корова подоена», «у меня корова подоено» и даже «у меня корову подоено». И все же речь идет о диалектных особенностях. Эволюция литературного русского языка в эту сторону выглядит крайне маловероятной.

Точно так же нет оснований ожидать, что русский вдруг станет языком с базовым порядком слов S–O–V, а не S–V–O, как сейчас. Для этого нет ни контактных, ни внутренних причин. То есть мы можем очертить пространство возможных сценариев: представить, какие переходы в принципе мыслимы, а какие — нет. В этом смысле языковую эволюцию удобно представлять себе как систему состояний и переходов между ними, где каждому переходу приписана некоторая вероятность.

Мы можем спрашивать: возможен ли переход из этого состояния в другое и насколько он вероятен, — но не можем сказать, что он обязательно произойдет.

И здесь как раз проявляется уязвимость подхода, основанного на универсалиях. Его нередко критикуют за то, что он плохо соответствует привычным ожиданиям от науки: универсалии нельзя проверить или опровергнуть на одном языке. Чтобы показать, что универсалия не работает, нужно собрать большую выборку и доказать, что статистическая тенденция не выполняется.

Но это не означает, что типология вообще не обладает предсказательной силой. Просто эта предсказательность носит вероятностный характер. И поэтому, сталкиваясь с исключением, мы не отказываемся от теории, а задаем другие вопросы: каков был путь развития этой структуры? Почему именно здесь ожидание оказалось нарушено?