Пять мифов о том, как устроены естественные языки

Миф 1. Если в языках слова звучат похоже — значит, языки родственные

Языки, замечает Владимир Плунгян, можно уподобить людям в том, что касается поверхностного сходства. Естественно, что у родственников много общих черт. Но разве не бывает братьев и сестер, совершенно друг на друга не похожих? И наоборот: двое чужих людей, проживших рядом долгие годы, порой становятся похожими сильнее, чем родные братья. А бывает и чисто случайное сходство.

Автор приводит такой пример: английское слово bad (‘плохой’) и персидское bäd звучат практически одинаково. Казалось бы — вот оно, доказательство родства! Но хотя оба языка относятся к индоевропейской семье, лингвисты считают эти два слова случайным совпадением. А вот латинское кéнтум и санскритское щáтам родственны друг другу, хотя звучат по-разному. В родственных языках слова не обязательно похожи (особенно если речь идет о дальнем родстве), а похожие слова в разных языках — не обязательно родственны. Это одно из самых главных положений сравнительно-исторического языкознания — специальной отрасли лингвистики, занимающейся сравнением разных языков для установления степени их родства.

Так как же определить родственные языки? Дело в том, что между всеми родственными друг другу словами родственных языков должны существовать особые отношения. Лингвисты называют их регулярными звуковыми соответствиями.

Когда в языке меняется какой-то звук, он меняется во всех словах сразу — последовательно, под действием определенного закона. Не «эти два слова похожи», а «в этих двух языках один и тот же звук систематически соответствует одному и тому же другому звуку в сотнях слов». Случайное совпадение не может быть регулярным. А регулярное соответствие не может быть случайным.

Миф 2. Разные языки всегда отличаются друг от друга сильнее, чем диалекты одного языка

Представьте двух итальянцев: один из Милана, другой сицилиец. Мы считаем, что они говорят на одном языке, итальянском. Но если они начнут общаться на своих родных диалектах, то... скорее всего, просто разведут руками. А теперь возьмем русских и белорусов. Это официально разные языки, разные государства и разные флаги. Но русский человек, открыв белорусскую книгу, поймет очень многое.

Получается парадокс: «чужой» язык нам может быть ближе и понятнее, чем «свой» собственный диалект. Как так вышло? Владимир Плунгян объясняет это просто: грань между языком и диалектом часто проводят не лингвисты, а политики. Обычно «стандартным» или литературным языком становится говор столицы. Остальные варианты речи в границах страны автоматически записывают в диалекты, даже если они изменились до неузнаваемости. В Италии, например, долго не было единой столицы, поэтому местные говоры жили своей бурной жизнью и разлетелись друг от друга очень далеко.

Это последняя, но очень важная особенность диалекта: говорящие на нем часто как бы «не замечают», что их диалект не совпадает с литературным языком. Жители Баварии считают себя немцами, хотя речь жителей Баварии отличается от речи жителей Берлина куда больше, чем речь норвежца от речи датчанина.

Но если бы мы могли пройтись пешком от деревни к деревне из России в Польшу, мы бы не нашли точки, где русский внезапно обрывается и начинается польский. Жители соседних сел всегда понимают друг друга. Это называется «диалектный континуум» — такое бесконечное лоскутное одеяло, где один узор плавно переходит в другой.

Так что в следующий раз, когда услышите, что кто-то говорит «неправильно» или на «странном языке», вспомните: возможно, это просто лингвистическая река решила сменить русло, не спросив разрешения у картографов. Границы в наших головах гораздо прочнее, чем в реальности.

Миф 3. Языки соседних народов обязательно становятся похожими друг на друга

Казалось бы, два народа, живущие рядом, должны постоянно общаться, обмениваться словами и в целом сближаться в языковом отношении. И такое бывает: например, соседние с Россией страны взяли в свои языки много слов из русского. А в самом русском языке достаточно много заимствований как из азиатских, так и из европейских языков. 

Но есть и много примеров, где так не работает. 

Языки североамериканских индейцев сравнительно мало влияли друг на друга и так же мало поддавались влиянию других языков. Несмотря на то что индейцы разных племен и народов веками жили бок о бок (и у них похожие обычаи и жилища, похожая одежда, одинаковая кухня), языки их почти не смешивались. 

Как пишет автор, дело в том, что эти племена и народы часто враждовали, а во время мирных передышек общались на языке жестов. Такое отношение к языкам-соседям сохранилось и позже, когда индейцы прожили уже несколько веков рядом с европейцами.

В обычной ситуации испанский язык должен был бы сделаться более престижным и как-то повлиять хотя бы на лексику «подчиненных» ему языков, но это произошло далеко не со всеми языками.

До сих пор есть немало индейских языков, в которых количество заимствований из испанского крайне мало — лишь несколько десятков слов.

Миф 4. Некоторые языки устроены плохо и неудобно

Знаете это чувство, когда открываешь учебник иностранного языка, видишь там пятнадцать времен или сорок падежей и в сердцах восклицаешь: «Да кто это вообще придумал?! Это же просто неудобно!» Нам кажется, что если язык не похож на наш родной, то он какой-то «сломанный». Некоторые языки кажутся подозрительно сложными: десятки падежей, которые нужно запоминать, отдельные иероглифы для целых слов, необходимость учитывать множество факторов (в каком статусе говорящий и его собеседник, какого они пола), чтобы построить фразу верно.

В древности проблему неудобства чужих языков обычно решали просто, замечает Владимир Плунгян: самый лучший язык — наш, а все остальные языки принадлежат варварам, их и языками-то считать нельзя.

В XVIII, XIX веках в Европе лингвисты считали, что самые совершенные языки — это древние индоевропейские языки, такие как санскрит или латынь. Потом языки испортились: и форм у глаголов стало меньше, и падежи пропали, и слова стали короче... как-то это все недостойно великих предков.

В начале XX века датский лингвист Отто Есперсен стал доказывать, что лучший язык — английский. Казалось бы, с чем тут поспоришь? Не нужно учить падежи, склонения, родовые окончания. Удобно? Очень. Но за эту свободу приходится платить. В английском — жесточайший, просто стальной порядок слов. Вы не можете переставлять «кирпичики» предложения как хотите, иначе смысл рассыплется.

Современная лингвистика категорически отказывается считать, что есть языки удобные и неудобные, плохие и хорошие. Чем пристальнее мы изучаем языки, тем лучше понимаем: все языки одинаково удобны, но каждый язык — по-своему.

Язык — настолько сложная система, что он не может быть весь устроен одинаково. Бывает система звуков, бывает система слов и морфем, а еще есть система предложений и система грамматических значений. Все они должны как-то приспособиться друг к другу.

Так что единственная причина, по которой нам кажется, что язык устроен «плохо», — это то, что мы пытаемся измерить его своей линейкой. Мы смотрим на чужой монастырь и удивляемся, почему там не наш устав. А лингвистика учит нас восхищаться тем, как по-разному человеческий мозг может упаковывать мысли.

Миф 5. Заимствования портят язык

Сторонники этой позиции представляют язык как реку или озеро, где вода — это собственные слова, а чужие — мусор, из-за которого вода мутнеет и зарастает тиной. Владимир Плунгян успокаивает читателей: язык — это не хрустальная ваза, которую легко разбить, а мощный, живой и очень прожорливый организм.

Всякий скажет, что эксперимент или компаньон — слова не русские; это действительно так. А знаете ли вы, что когда-то были русским языком заимствованы такие слова, как блюдо, буква, изба, осел, хлев (из древнегерманского), грамота, свекла, тетрадь (из греческого), алый, башмак, богатырь, колчан, лошадь (из тюркских языков)?

Что язык делает с иностранными словами? Он их «переваривает». Слово приходит к нам чужаком, но мы моментально «натягиваем» на него нашу грамматику. Язык настолько «уверен в себе», что берет любой материал и заставляет его работать по своим правилам.

К слову, паника по поводу «порчи языка» — это старая добрая традиция. Во времена Петра I все боялись засилья голландских и немецких слов. В XIX веке дворяне говорили по-французски лучше, чем по-русски (вспомните вступление к «Войне и миру»).

В языке бывают периоды «звукового спокойствия», когда может пройти триста — пятьсот лет без каких-либо значительных изменений, а бывают периоды «звуковых бурь», когда за сто пятьдесят — триста лет язык меняется до неузнаваемости.

Такие периоды в истории языка часто совпадают с бурными периодами в истории народа, говорящего на этом языке. Но в итоге ни одна из бурь не смогла язык разрушить. И все благодаря прочному фундаменту. В книге Владимира Плунгяна есть очень важная мысль: у каждого языка есть «ядро», которое почти невозможно взломать. Это самые базовые, простые слова: мама, небо, вода, рука, один, два. За тысячи лет истории эти слова почти никогда не заимствуются. 

Так что у живого языка есть своего рода иммунная система, которая сохраняет его стабильность, но вместе с тем не дает ему остаться в стороне от живых процессов, происходящих в мире.