Я вижу, значит, я понимаю: как устроены метафоры восприятия

Дом или лабиринт?

Австрийский философ Людвиг Витгенштейн, размышляя о границах языкового пространства, сформулировал знаменитую мысль: «Пределы моего языка означают пределы моего мира». В представлении Витгенштейна язык не просто отражает реальность, но и активно структурирует ее восприятие: то, что невозможно ясно выразить при помощи языка, оказывается вне поля нашего мышления. Интересный образ предлагает и немецкий философ Мартин Хайдеггер, называющий язык «домом бытия», конечным и закрытым пространством, в котором обитает человек. Однако этот дом вряд ли похож на привычные нам жилища. Скорее он напоминает зеркальный лабиринт, чьи стены — совсем не преграды, а порталы, позволяющие свободно перемещаться в различных направлениях мысли и общения. 

Реальность через призму метафор

Одно из удивительных свойств метафор состоит в том, что носители языка их не замечают. Мы регулярно используем выражения вроде выйти из себя, упустить шанс, вести переговоры, поймать себя на мысли, потерять нить разговора, открыть глаза. Эти фразы для нас настолько естественны, что мы не воспринимаем их как метафоры, игнорируем их метафорическую природу. Но ведь, строго говоря, у разговора нет никакой реальной «нити», переговоры не являются транспортным средством, которым можно управлять, а мысль нельзя буквально «поймать».

Представленные выше клише — результат аналогии, когнитивного механизма, с помощью которого человек осмысляет одну сферу опыта через другую.

Джордж Лакофф и Марк Джонсон подробно исследовали этот феномен в книге «Метафоры, которыми мы живем»¹. Они подчеркивают, что метафоры — не просто риторические украшения, а фундаментальные когнитивные структуры, формирующие наше восприятие и мышление. Они способны не только раскрывать, но и искажать представления о реальности. 

Так, популярная метафора «время — это деньги» создает иллюзию, будто время можно откладывать, экономить, копить или инвестировать. Однако в реальности откладывать мы можем только запланированные дела, например написание этой статьи, но само течение времени остается постоянным и неизменным.

Уникальный набор аналогий

Концепция Лакоффа и Джонсона представляется удачной отправной точкой для изучения взаимодействия языка и мышления. Однако не следует трактовать ее упрощенно.

Языковое сознание отличается многомерностью и гибкостью, а представления о времени, зафиксированные в языке, не ограничиваются сходством с деньгами. 

В русском языке время можно представить в образе воды (река времени, много воды утекло), жидкости (время истекло), живого существа (время терпит, время не ждет, торопить время), вращающегося колеса (этимологически время связано с глаголом вертеть), и это только самые распространенные ассоциации. 

В разных культурах представления о ходе времени могут существенно отличаться. В китайском языке используется вертикальная метафора, где прошлое воспринимается как находящееся выше (上周 буквально переводится как «цикл выше»), а будущее (下周 «следующий цикл») находится ниже.

Эта особенность проявляется и в жестах: носитель китайского языка, говоря о вчерашнем дне, может указать вверх.

Представление, в соответствии с которым мы видим будущее перед собой, а прошлое располагаем за спиной (смотри вперед с оптимизмом, не оглядывайся назад), тоже далеко не универсально. В корякском языке эта метафора перевернута: предки идут впереди нас, и потому прошлое находится перед глазами, а будущее скрыто от взора и находится за нашей спиной. Если подумать, в этом есть своя логика!

Исследователи, изучающие работу нашего мозга, обнаружили, что даже в ситуации эксперимента с носителями одного языка трудно управлять извне тем, как именно они мыслят аналогиями. Этот тип мышления опирается на уникальный жизненный опыт каждого человека, который создает собственные, глубоко личные метафорические связи².

Роль зрения и слуха в понимании

Фраза Я тебя услышал пришла в русский язык из английского; это калька с этикетной формулы I got it. Довольно быстро она приобрела неоднозначную репутацию. С одной стороны, она сообщает собеседнику, что его слова приняты к сведению, а с другой — намекает, что полного согласия с услышанным у говорящего нет.

За этим примером скрывается распространенная в языках мира метафора понимания как процесса, в который вовлечены органы чувств, особенно зрение.

В русском языке мы регулярно используем выражения теперь мне всё ясно, ты открыл мне глаза или проблема предстала в ином свете. Аналогично в английском языке говорят the truth became apparent (‘правда стала очевидной’) или it’s clear to me now (‘теперь мне ясно’).

Эта же метафора обнаруживается при изучении происхождения слов. Например, популярное сегодня слово инсайт (‘прозрение, озарение’) происходит от английского слова insight, состоящего из приставки in- (‘в’) и существительного sight (‘зрение’). Эта закономерность не ограничивается индоевропейскими языками. В китайском языке слово “明白” (‘понимать’) включает иероглиф “明” (‘светлый, яркий’), что отражает связь между светом, ясностью восприятия и пониманием.

Интересно, что слух во многих языках ассоциируется не только с пониманием (он меня совсем не слышит, I'm all ears ‘я весь превратился в слух’), но и с идеей подчинения говорящему. В русском языке об этом свидетельствуют выражения быть послушным, ослушаться, а в китайском — слово 听话 (tīnghuà ‘послушный’), которое дословно переводится как «слушающий речь». Возможно, недостаток послушания у произносящего я тебя услышал и вызывает у нас столь неоднозначную реакцию.

Думать животом, любить печенкой

Как можно убедиться в богатстве и разнообразии метафорических переносов? Приведу один пример. Наша голова часто представляется нам своего рода контейнером, куда мысли свободно приходят и откуда так же легко улетают, а сердце выступает в роли сосуда, который может наполняться (или даже переполняться) печалью или радостью.

В языке муан вместилищем мыслей является не голова, как в русском, а живот.

Поэтому, чтобы сказать собеседнику, что он забыл какую-то историю, нужно использовать выражение, которое буквально означает «история покинула мой живот». Не менее любопытно, что местом хранения эмоций и чувств в этой культуре выступает не сердце, а печень. Там, где носитель русского языка говорит о «сердечной привязанности» или о том, что его сердце кем-то занято, на муан скажут, что собеседник буквально сидит у кого-то в печенках!