Сергей Татевосов: «Наш язык — организм с прекрасной системой пищеварения»

Грамота уже 25 лет наблюдает за жизнью русского языка. По случаю юбилея мы расспросили известных российских лингвистов, как, на их взгляд, чувствует себя наш язык, какие обстоятельства на него влияют и какие изменения ждут его в будущем.

Сами слова — для языка вещь довольно внешняя, что-то вроде пищи и одежды для нас: мы же любим вкусно есть и красиво одеваться. Да, язык — инструмент мысли и вместилище опыта, но чтобы выполнять эти роли, он должен хорошо питаться и нормально одеваться. Для этого ему бывают нужны новые слова.

Когда появляются новые слова, многие принимают их за изменение языка. Но когда мы надеваем новый костюм или идем в ресторан индонезийской кухни, мы от этого не меняемся. Языку бывает нужно осмыслить какой-то новый культурный или социальный опыт, и при этом должно возникнуть что-то такое, чего раньше не было. И для этого ему нужна пища из слов. С нами такая же история: человек заглянул в холодильник, понял, что ничего из того, что он там увидел, не хочется. Тогда он идет на улицу и покупает шаурму. Или наоборот — идет в устричный бар, чтобы съесть устриц.

Наш язык — организм с прекрасной системой пищеварения. Все, что он съел, он идеально переваривает и усваивает себе на пользу. Все новые слова он «обвешивает» русскими морфемами, встраивает их в наши словообразовательные модели. Он использует их в соответствии с нормами нашего синтаксиса. И это происходит без малейших проблем.

Я могу вспомнить за последние 25 лет считаное количество случаев, когда русский язык поперхнулся.

Один случай — это когда появился рекламный слоган работает до 10 раз дольше. По-русски всегда можно было сказать работает в 10 раз дольше, можно было сказать вмещает до 5 человек, но соединить то и другое по правилам русского языка невозможно, потому что для этого пришлось бы предлог до приспособить поверх другого предлога в: *работает до в десять раз дольше. Такую конструкцию лингвисты называют «неграмматичной».

И тогда в этом месте просто выпал второй предлог. Получилось нечто не менее странное с точки зрения русского синтаксиса: до пяти раз больше, до десяти раз дольше. Но мы как-то с этим смирились и поехали дальше. Меня как носителя русского языка эта конструкция до сих пор царапает. Но, вероятно, для многих она уже звучит совершенно естественно. 

Другой случай, где процесс пищеварения происходил негладко, — это попытки внедрить в русский язык модель построения сложных слов, принятую в германских языках. Пример снова взят из рекламы: Джонсонс ватные палочки — мои выручалочки. Джонсонс ватные палочки — нормальная конструкция в английском языке, откуда, собственно, и пришел к нам этот слоган. Но по-русски мы не можем создавать сложные слова таким образом. Эта модель, к счастью, не прижилась, хотя надо признать, что никакой удачной формулировки так и не нашлось. Здесь русский синтаксис действительно нас ограничивает: выражение ватные палочки Джонсона звучит нелепо. 

Пожалуй, я могу вспомнить только эти два случая, когда при усвоении заимствованных конструкций русский язык испытал затруднения. В остальном он идеально справлялся. 

Продолжим метафору. Когда мы идем на вечеринку, мы хотим одеться модно. Нам нужны какие-то способы, которые позволяют выглядеть не так, как все, чтобы на нас обратили внимание. Языку тоже иногда нужно что-то такое, чтобы «выпендриться», произвести впечатление, чтобы это было красиво и неожиданно. И всякие затейливые слова, которые вроде бы ни для чего и не нужны, появляются, тем не менее, сплошь и рядом — именно из потребности говорить более ярко и разнообразно.

Конечно, можно себе представить, что у нас в гардеробе висит прадедушкин кафтан или стоят бабушкины сапоги… Но все-таки обычно мы не вытаскиваем эти предметы, когда идем на вечеринку. Мы надеваем что-нибудь современное, модное. А в языке для этого появляются слова, которых раньше не было. И это очень хорошо.  

Это признак того, что у нашего языкового организма не только отменное пищеварение, но и что он очень молод: ему хочется нравиться, выделяться, выглядеть ярко. 

О каких словах я говорю? Прежде всего о молодежном сленге, хотя сам я уже не такой молодой носитель. Меня удивляет, когда представители старших поколений открывают какой-нибудь молодежный чат и говорят: «Ах, какой кошмар!» Русский язык по этому поводу совершенно не переживает: у него есть потребность в новом, он отвечает на эту потребность, причем делает это легко и непринужденно. Поэтому я не очень понимаю наших охранителей, которые все время пытаются русский язык от чего-то защитить. Им кажется, что он гибнет и надо его срочно спасать. Спасать надо старых и немощных. А наш язык сам прекрасно справляется, потому что он молодой и здоровый.

Так что с русским языком всё в порядке и думаю, что и в следующие 25 лет всё будет в порядке. Конечно, появятся новые моды и привычки, но язык будет абсолютно тот же самый. Может быть, войдет в моду китайское. Сейчас мы, конечно, используем китайскую технику, едим китайскую еду, многие ездят на китайских автомобилях, но пока это не очень престижно, это не элемент люксового потребления. Культурное влияние Китая на нас минимально. 

Но если в моду войдет китайское кино, китайская музыка, а все китайское станет модным и престижным, с неизбежностью появятся и китайские элементы языкового опыта. 

Если их станет много, то мы сегодняшние, оказавшись на улице через 25 лет, возможно, многого не поймем. Но я не думаю, что от этого изменится язык: изменится его словесная одежда. Может ли что-то случиться с языком как способностью соединять слова посредством смысла? Я не могу себе такого представить.