Павел Басинский: «Язык умнее нас»

Другое дело, что в русский язык все время приходят новые слова. Иногда наступает такая эпоха, когда этих слов приходит очень много. То же самое происходило в Петровскую эпоху, в эпоху русской революции и первых лет советской власти.  Скажем, в XIX веке — а я знаю язык XIX века, от Пушкинской эпохи до, условно говоря, позднего Толстого, Чехова, Горького — язык, конечно, менялся, но сказать, что он как-то радикально менялся, нельзя. Это была эпоха относительного языкового спокойствия.  

А потом пришли многие слова, появились аббревиатуры, советизмы в том числе. Что-то приходило, что-то уходило. И сегодня тоже в связи с тем, что мы называем глобализмом, хлынуло очень много иностранных слов. Я думаю, что какие-то слова останутся, а остальное язык совершенно спокойно отсеет. Например, у нас не прижились секьюрити, мы все равно говорим охранник.

Поэтому я не думаю, что язык очень сильно меняется. Надо ли его защищать, искусственно консервировать? Я считаю, что нет. Я в этом плане принадлежу к либералам. Мне непонятны попытки принять закон о том, что новые жилые комплексы должны называться только русскими словами. Тогда каждый раз надо разбираться, какое слово исконно русское, а где тюркское, галлицизм, англицизм, немецкое слово...  Не надо искусственно консервировать язык. Но языковая норма должна быть, и ее нужно сохранять на уровне словарей — это в том числе то, чем занимается Грамота.

Знаете, что такое для меня литературная норма? Это даже не Пушкин. Для меня это Тургенев.

В школах сочинения, изложения, диктанты надо писать по Тургеневу, и тогда все время в головах у детей будет языковая норма. И вы увидите, что язык автора Муму не сильно отличается от нашего языка. Просто Тургенев такой «камергер русской речи»: его язык не только литературно красивый, но и абсолютно нормативный.

Жизнь сама нас поправляет, иногда в правильном, иногда в неправильном направлении. Сейчас очевидно, что глобализм сходит на нет. Не только Россия, а весь мир стремится к восстановлению границ, национальной идентичности, самостоятельной экономики и так далее. То же самое будет происходить и с языком. В разных странах это происходит по-разному. Скажем, французы очень заботятся даже не о консервации, а о приоритете своего языка над другими. Это объясняется их ментальностью, унаследованной от имперского прошлого, и их гордостью как культурной нации.

Надо нам это брать? В чем-то, безусловно, надо. Знаете, как про англичан говорят? Все нации мира считают, что они самые лучшие. Только англичане так не считают — они это знают. Русским не свойственно кичиться своей русскостью. Между прочим, критик XIX века Николай Страхов писал как раз о романе Тургенева «Отцы и дети» по поводу образа Базарова, что мы нация ироническая, мы к себе самим относимся иронически. И это хорошо, если это не превращается в совсем уж насмешку над своими истоками, корнями и так далее.

Я считаю, что язык умнее нас. Язык создавался веками, реформировался не только изнутри, но и извне: в силу политических тенденций, событий, смены власти, смещения разных социальных слоев... Он создавался веками, этот организм, который точно умнее любых поколений. Он всё выдержит.  

Давайте язык не насиловать, давайте к нему относиться уважительно, а не пытаться создать искусственно.

Искусственно созданный язык ужасен. Такие попытки были, была попытка создания эсперанто, — не то что эсперанто ужасен, это интересный эксперимент. Но мы видим, что искусственные языки не получаются и не приживаются. Язык создается миллионами людей по сложным и непонятным нам законам, которые языковеды должны изучать.