Как в русском языке возникали названия для новых профессий

Тот, кто летает

Первая история связана с появлением летательных аппаратов тяжелее воздуха, когда в русском языке появилось заимствование авиатор из франц. aviateur, — видимо, через английский язык-посредник. Вскоре образовался и русский синоним — летчик. 

Есть легенда о создании его поэтом Хлебниковым, но в газетах слово появляется раньше, чем в стихах, кроме того, у Хлебникова летчик — это самолет.

Летчик как название занятия возникло, как обычно, в живой речи, по аналогии: считать — счетчик, летать — летчик. В Национальном корпусе русского языка (НКРЯ) авиатор появляется с 1907 года, летчик — с 1909-го. Но если в первые годы заимствование авиатор встречается на порядок чаще, чем русский аналог, то уже в 1916–1917 годах все наоборот, а затем летчик побеждает авиатора окончательно. 

Сейчас заимствование употребляется редко — или как историзм (название книги Евгения Водолазкина), или как обезличенное обозначение руководства отрасли во множественном числе: …суммы, которые выделялись на 2020 г., пока еще не выбраны нашими авиаторами («Ведомости»).

Тот, кто за рулем

История русских обозначений человека за рулем автомобиля чем-то похожа на предыдущую. Первое такое обозначение — галлицизм шофер. Автомобиль, как и авиация, ворвался в жизнь как великосветский спорт, но, в отличие от нее, быстро стал и средством передвижения, причем роскошным. Поэтому шофером первоначально именуют и наемного работника, перевозящего богатого пассажира, и спортсмена.

Вскоре шофер становится лишь обозначением профессии, наращивает частотность и достигает пика в конце 1950-х. Но… На этот раз в качестве «родного» конкурента слова выступил церковнославянизм, употреблявшийся только в торжественной, книжной речи, да и то очень редко. 

При этом в крайне широком смысле: от ‘поводырь’ до ‘предводитель’ и ‘руководитель’. Да, такое знакомое слово бо́льшую часть своей жизни с автомобилями было никак не связано, и даже после их появления употреблялось как возвышенное обозначение того, кто куда-то кого-то ведет: 

Правда, изредка этим словом могли торжественно именовать и человека, ведущего внушительное транспортное средство — караван, корабль: 

Видимо, такое употребление и помогло слову водитель «перескочить» в автомобильную сферу. Ведь даже в середине ХХ века писали: 

Славного водителя Антилопы-Гну мы видим в начале 1930-х в знаменитейшем романе Ильфа и Петрова. Но, может быть, не ощущаем шутливых, пародийно-торжественных коннотаций, которые считывали современники?

Так или иначе, слово водитель в этом значении становится привычным, нейтральным, обгоняет конкурента и с конца ХХ века превращается в стандартное обозначение профессии, оттесняя устаревающего шофера (не говоря уж о человеке за рулем как таковом). 

Тот, кто в воротах

Церковнославянизм вытеснил заимствование и в третьей истории, спортивной.

Побежденный англицизм голкипер употребляется сейчас только в особых стилистических целях, а привычным нам обозначением этого игрока — вратарь — когда-то торжественно называли привратника. Например, монастырского. Или самого святого Петра — райского ключника. Только с ударением на первом слоге, как в сонете В. И. Иванова, где вра́тарем назван кипарис:

Мне попадалась версия, что иноязычное слово заменили специально на волне патриотизма Первой мировой войны. Но нет, и здесь все произошло само собой. Вратарь встречается в новостях спорта уже в 1912 году. Правда, ударение вскоре передвинулось на второй слог, где оно стоит в исконно русских (не церковнославянских) словах типа дикарь.

Утешение Сумарокова

Конечно, заимствованное слово для новой, старой или изменившейся профессии может остаться в языке. «Какая нужда говорить вместо бритовщик — фельдшер или фершал?» — возмущался поэт Сумароков в середине XVIII века. В этом случае заимствованное слово вытеснило старое, обозначавшее сразу два занятия: бритье и кровопускание, чем в старину занимался один и тот же человек.

Но так происходит далеко не всегда. Как мы видим, заимствованные названия профессий могут вытесняться новыми образованиями. А иногда старое русское или церковнославянское слово, как бы оправившись от потрясений, через некоторое время поднимает голову и начинает использоваться как обозначение того же занятия, то есть развивает совершенно новое для себя значение. И происходит все это (или не происходит) само собой, как и должно быть в большой системе. Так что зря расстраивался Сумароков и его единомышленники разных эпох.