Путешествие за языком: что такое полевая лингвистика

Грамота: Когда возникла полевая лингвистика и чем она занимается?

Сергей Татевосов: Лингвистика в целом, как и любая естественная наука, стремится понять, как устроен мир и где проходят границы возможного.

Чтобы понять, как устроен человеческий язык, каким он может быть, а каким не может, нужны данные — в идеале всех существующих на земле языков. Лингвиста интересует язык как способность, которой обладают все люди просто в силу того, что они принадлежат к нашему биологическому виду. С этой точки зрения важен и язык, на котором говорит сто миллионов, и тот, который использует всего сто человек.

Петр Карлович Услар (1816–1875)

Малый язык не менее интересен теоретической лингвистике, чем английский или китайский, но чтобы с ним познакомиться, обычно нужно отправиться в отдаленные места и пообщаться с его носителями. Этим и занимается полевая лингвистика.

Она возникла в конце XIX века; среди важных фигур стоит отметить американского антрополога и лингвиста Франца Боаса и его учеников и последователей, а также русского лингвиста и этнографа Петра Карловича Услара, который проделал огромную работу по описанию языков Кавказа.

Полевая лингвистика добывает для «кабинетной» материал небольших, часто бесписьменных языков, про которые мало что известно.

При этом полевой и «кабинетной» лингвистикой занимаются, как правило, одни и те же люди: то, что ты собрал «в поле», нужно проанализировать, обобщить и представить городу и миру.

Как полевая лингвистика получает и обрабатывает данные?

С. Т.: Существует два подхода, которые можно назвать пассивным и активным. Сторонники первого полагают, что лингвист должен фиксировать языковые факты, которые происходят сами собой, — буквально ходить за носителем языка и записывать всё, что тот говорит. Или можно попросить носителя рассказать какую-нибудь историю и извлечь информацию из этого текста.

Второй же подход подразумевает, что лингвист активен: он направляет поведение носителя. Например, он просит его перевести предложение с русского на родной язык. Еще лингвист может произнести предложение на языке и спросить, можно ли так сказать, достаточно ли естественно это звучит, а затем зафиксировать реакцию носителя.

Активный метод хорош тем, что благодаря ему мы можем выяснить не только то, что на этом языке сказать можно, но и что нельзя.

Но в каждом подходе узкие места. Пассивный метод очень медленный и не дает информации о том, где в языке проходят границы допустимого. А используя активный метод, исследователь не всегда может проинтерпретировать реакцию носителя. Может быть, предложение показалось информанту неестественным не потому, что что-то не так с грамматикой, а потому, что оно соотносится с конкретной ситуацией. Бывает и так, что один и тот же человек в разное время выдает разную реакцию на один и тот же стимул, особенно если стимул сложный. Или, например, носитель — вежливый человек и не хочет расстраивать лингвиста, хотя предложение, которое тот составил, получилось никуда не годное.

Какой вклад внес в полевую лингвистику Александр Кибрик?

С. Т.: Этнологи, антропологи и полевые лингвисты в прошлом активно прибегали к методу включенного наблюдения, которое подразумевает глубокое погружение в местное сообщество.

Ученый должен был поселиться в месте, где говорят на языке, обрасти социальными связями, сделаться «своим» для носителей, насколько это возможно.

Франц Боас (1858–1942)

Если объект исследования — именно язык, то нужно самому начать полноценно говорить на нем. На это требуются годы. Именно так работали, например, американские антропологи в начале XX века, изучая языки коренных народов Америки — хупа, тлинкитский, хайда, чинукский, дакота. Описания этих языков опубликованы в знаменитой книге Handbook of American Indian languages под редакцией Франца Боаса, два тома которой были изданы в 1911 и 1922 годах. Этот метод долгое время считался единственно возможным.

Однако в конце 1960-х годов Александр Евгеньевич Кибрик, впоследствии заведующий кафедрой структурной и прикладной лингвистики, который в то время был еще молодым сотрудником филологического факультета МГУ, придумал новый революционный метод. Теперь изучением языка в поле должна заниматься целая команда лингвистов, где у каждого участника есть своя задача. Один человек собирает материал по словоизменению существительных, другой занимается глаголом, третий смотрит на структуру простого предложения. При этом не требуется, чтобы каждый из них выучил язык целиком. Затем все полученные данные объединяются в систему; в результате получается очень качественная коллективная работа, и по объему, и по глубине намного превосходящая то, что может сделать один человек.

Место в команде найдется не только для крупных лингвистов с научными степенями; в экспедиции могут поехать и аспиранты, и даже студенты младших курсов.

Какие языки или диалекты вы изучали в полевых условиях?

С. Т.: Впервые я присоединился к этому проекту в 1990 году, когда учился на втором курсе, и с тех пор езжу практически каждый год. Исключением был пандемийный 2020 год, раз-другой не получалось по организационно-техническим причинам.

В первые годы мы ездили в Дагестан: в этом регионе люди говорят на нахско-дагестанских языках (нахская ветвь, впрочем, в основном представлена в Чечне и Ингушетии). Еще в 1977 году Александр Евгеньевич прославился огромной трехтомной грамматикой арчинского языка¹. Думаю, никто не сделал для научного описания этих языков больше него.

А. Е. Кибрик (1939–2012) за работой в дагестанском селе, 1970 год

В Дагестане на сравнительно небольшой территории можно найти огромное количество языков, в том числе одноаульных — распространенных только в одном селении (ауле). Если в качестве мысленного эксперимента заменить эти языки на индоевропейские, то получится, что на территории размером с Московскую область есть городок, где люди говорят по-английски, одна небольшая литовская деревня, несколько хуторков, где живут носители иранских языков, и так далее. Помимо дагестанских языков я имел дело с татарским, чувашским, тубаларским, карачаево-балкарским, кумыкским, ненецким, осетинским и бурятским языками. Бурятия — самое дальнее место, куда удалось добраться; помимо лингвистических данных, Бурятия запомнилась тем, что мне довелось присутствовать при шаманском ритуале.

С какими трудностями сталкиваются полевые лингвисты во время экспедиций?

С. Т.: Многое зависит от слаженности экспедиционного коллектива и того, насколько успешно происходит взаимодействие с носителями изучаемого языка. Бывает, что у местных жителей есть более важные дела, чем беседовать с приезжими лингвистами. Разумеется, никто не рискнет отправиться в совсем уж опасные места. Не думаю, например, что много экспедиций сейчас работает в Афганистане.

Сергей Татевосов: «Наш язык — организм с прекрасной системой пищеварения»Как меняется русский язык? Лингвисты по просьбе Грамоты рассказывают о главных трендахЭмоционально тяжелее всего работать с языками, которые уже почти мертвы и исчезнут через одно-два, максимум три поколения. Скажем, ты просишь носителей рассказать историю, а они отвечают короткими назывными предложениями. Это верный признак того, что процесс угасания зашел далеко. Иногда язык оказывается в худшем состоянии, чем мы исходно предполагали. Увы, обратных примеров я назвать не могу.

Входит ли в задачи полевой лингвистики сохранить малые языки?

С. Т.: Безусловно, ученые заинтересованы в том, чтобы языки и их носители чувствовали себя хорошо. Но описание и документирование языков — необходимое, но недостаточное условие их сохранения. И даже эта задача документирования не решена для большинства языков: для этого требуется много ресурсов и серьезная работа квалифицированных людей. Нужно изучить синтаксис, морфологию, фонологию, составить корпус текстов.

Но чтобы язык не умер, носители должны продолжать на нем говорить и передавать его будущим поколениям, а это зависит гораздо больше не от лингвистов, а от языкового сообщества.

Если люди хотят сохранить свой язык, они не должны относиться к нему как к чему-то, что досталось им даром и что можно прогулять, расточить, потерять.

Но, к сожалению, часто носители малых языков считают свой родной язык «непрестижным», «ненужным» и даже рассматривают его как препятствие на пути к социальному успеху. А дети уже вовсе им не владеют или владеют плохо. В такой ситуации лингвист может только зафиксировать языковые данные для общенаучной пользы, пока их еще возможно получить.