Смешенье языков: можно ли скрестить русский с китайским?

Вопреки языковой логике

Сравнение языка с живым организмом — красивая, но не очень точная метафора. Языки обладают способностью адаптироваться к социальным контекстам, однако они практически никогда не «скрещиваются» друг с другом. Их эволюция подчинена другой логике — это постоянное ветвление: распад на диалекты, формирование самостоятельных языков и расширение языковых семей. 

И все же интересно представить гипотетическое слияние двух совершенно разных по структуре языков. Звучит как мысленный эксперимент, но история знает прецедент, когда такое невероятное смешение стало реальностью. 

Торговля как лаборатория языкового синтеза

Сегодня торговая коммуникация с Китаем в основном ведется через маркетплейсы и порой сопровождается забавными неточностями машинного перевода, вроде «леди натурального меха» вместо женской шубы или «гитары челюсти» вместо каподастра. Однако два столетия назад центром межкультурного взаимодействия был небольшой пограничный город Кяхта. Именно там, на границе Российской и Цинской империй, возник интересный лингвистический феномен — русско-китайский контактный язык, который вошел в историю как кяхтинский пиджин.

После заключения Кяхтинского договора 1727 года здесь образовалась зона активной торговли. На российской стороне стояла Троицкая крепость, а на китайской — небольшое поселение Маймачен (его название буквально переводится как «купи-продай-городок»). Социолингвистическая ситуация была асимметричной: для доступа к рынкам китайским торговцам было необходимо сдавать экзамен на знание базового русского языка¹. Их главным инструментом стали «хуабэнь» — словари-разговорники, в которых русские слова записывались китайскими иероглифами, что порой искажало их звучание до неузнаваемости.

Кяхтинское наречие играло гораздо более важную роль, чем просто язык торговли: за два столетия оно стало частью повседневного общения и на китайской, и на русской стороне. 

Пиджин был настолько популярен, что на нем общались не только с китайцами, но и с монголами и корейцами. 

Кроме того, появился уссурийский пиджин — вариант кяхтинского языка с тунгусским влиянием, который использовался нанайцами и удэгейцами в Приморском крае. Кяхтинский контактный язык был в ходу на рубеже XIX–XX веков и прекратил свое существование в первой половине XX века, но отдельные носители встречались еще в 1990-е годы.

Мур-мур в харчидан 

Исследовательница кяхтинского наречия Елена Перехвальская отмечает крайне скудный словарный запас этого языка — лексическое ядро пиджина составляло всего 65 слов². Основу образовывали указательные слова, местоимения и квантификаторы: много, мало-мало, шито (‘очень’). 

Из дюжины глаголов большинство закрепилось в форме повелительного наклонения, которая воспринималась как нейтральная: купи, ходи, работай, искай, ломай. 

Туда же вошли тринадцать ключевых существительных, в том числе мясо, рыба, сын, солнце, магазин, дрова, закон, рубль. Причем русским реалиям находились прямые аналоги: рядом с привычными домом и хлебом употреблялись фанза и приготовленная на пару пампушка.

Как видно из этих примеров, основу лексики составляли русские слова, адаптированные под китайскую фонетику: холст превращался в холесата, шёлк — в шелека, а глагол обманывать — в изящное фальшивайла.

Когда словарного запаса не хватало, китайские лексемы калькировались с использованием русских фонетических корней.

Вот несколько примеров:

• рука-сапоги — перчатка (точная калька с китайского shǒutào, где shǒu ‘рука’, а tào — ‘чехол, футляр’);
• харчидан — столовая (гибрид русских харчей и китайского táng ‘зал’);
• середеце-шило — жестокосердие;
• языка-меда — красноречие.

Некоторые действия передавались интуитивно понятным звукоподражанием: мур-мур — говорить, юли-юли — грести.

Особый интерес представляют этикетные обозначения. 

Почетного русского мужчину китайские торговцы называли капитаном. Этот универсальный титул выстраивал понятную иерархию: капитан — тот, кто ведет дела и несет ответственность. К женщинам обращались мадама (мадама, тебе серчай не надо) или балысиня (барышня), а также использовали китайское куня (от gūniang — девушка).

Редупликация: эхо китайского ритма в русской речи

Одной из главных особенностей кяхтинского пиджина была редупликация, то есть повтор слова или его части. В русском языке этот прием часто используется для эмоционального усиления: чуть-чуть, еле-еле, очень-очень. В китайском же редупликация — фундаментальный грамматический инструмент, выполняющий множество функций: от смягчения просьбы до выражения всеобщности (‘каждый’, ‘все’). Когда две системы столкнулись, логика китайского синтаксиса наложилась на русскоязычный словарь.

Классический пример слияния — метаморфоза русского слова чего (в местном произношении — чиво). 

В пиджине конструкция чиво-чиво полностью утратила вопросительную функцию и превратилась в местоимение со значением ‘что-то, какие-то вещи’. Например, история про непутевого Хэцзю, который накупил на рынке нечто странное, начинается так: Хэцзю фамилии чиво-чиво купила, курица яйцо купила…

Иногда редупликация давала привычную нам интенсификацию: мало-мало означало ‘немного, чуть-чуть’, а шипко-шипко (шибко) — ‘очень сильно’. Но зачастую значение дубля разгадать очень сложно. Например, гуляй-гуляй — не приглашение на прогулку, а калька с wánr wánr, то есть ‘развлекаться, отдыхать’. А удвоение играй-играй приобрело специфическое рыночное значение ‘торговаться’. Такие новообразования порой становились ложными друзьями переводчика. Например, люда-люда — вовсе не настойчивое обращение по имени, а калька с китайского liu-ta liu-ta, означающая ‘гулять’.

Грамматическая (де)конструкция

Лексика кяхтинского наречия в основном была заимствована из русского, однако его грамматика в значительной мере отражала логику китайского. Как и большинство пиджинов, кяхтинский был лишен падежей, грамматического рода и числа — категорий, определяющих морфологический строй русского языка. 

Впрочем, эту трансформацию не стоит воспринимать как «деградацию»: она отражает закономерную стратегию носителей изолирующего³ языка, которым чуждо изменение окончаний как способ выражения синтаксических отношений.

Контактные языки: что бывает, когда соседи не понимают друг другаНастойчивое желание общаться приводит к появлению конструкций «Моя твоя не понимай»Одной из самых примечательных особенностей кяхтинского пиджина стала перестройка системы личных местоимений. В роли субъектных местоимений (тех, которые выступают в роли подлежащих — я, ты, он, она и пр.) закрепились русские притяжательные формы женского и среднего рода, которые оканчиваются на гласный. Форма моя вытеснила все формы первого лица: я, мне, меня, мой. Принадлежность выражалась с помощью универсального предлога за: за-моя (моё), за-твоя (твоё), за-ево (его). 

Эта черта неожиданно сближает кяхтинский пиджин с руссенорском — русско-норвежским торговым пиджином, существовавшим в Северной Европе. Китайские местоимения wo и ni в языке также зафиксированы, но остались на периферии. 

Из-за отсутствия глагольных окончаний, маркирующих лицо, число и время, базовой формой глагола стал императив. 

Формы на -й и -и — пода (дать/подать), купи (покупать), понимай (понимать), погуляй (гулять), искай (искать) — превратились в универсальные единицы, обозначающие любое действие вне зависимости от его модальности или времени.

Именительный падеж вытеснил все косвенные формы, и тому было фонетическое обоснование: в китайском языке слог всегда оканчивается на гласный, поэтому к любому существительному, заканчивающемуся на согласный, добавлялось окончание -а. Этот принцип хорошо виден в истории про уже известного нам Хэцзю: Хэцзю капуса купила, салата, мука — исе купила, пусыкай мишока. Как следует из текста, капуста, салат и мука оказались у него в одном мешке.

Язык живет, пока люди говорят

Примечательно, что сегодня в зонах интенсивных контактов Забайкальского края и соседней китайской провинции Внутренняя Монголия стихийно формируется устойчивый китайский этнолект русского языка. Его грамматические и фонетические особенности с поразительной точностью воспроизводят черты кяхтинского пиджина двухсотлетней давности. 

Это доказывает: процесс рождения пиджинов строится на глубоких и устойчивых закономерностях.

И еще на одну мысль наводит история кяхтинского пиджина. Языковая норма — социальный конструкт, а не природный закон. В природе языковые системы обладают абсолютной пластичностью. Они готовы ломать собственные правила, отбрасывать века морфологической эволюции и меняться до неузнаваемости ради одной-единственной, но самой важной цели — чтобы люди могли понимать друг друга.