Реализация и развертывание речевых клише как прием поэтизации прозы у Владимира Набокова

В своей книге «Проза Пушкина в поэтическом прочтении» Вольф Шмид отмечал, что пословицы и поговорки в пушкинских текстах несут особую функцию, нередко определяют развертывание сюжета, этим как бы вербально реализуя свою магическую силу. Так, в повести «Капитанская дочка» значимой для развития сюжета оказывается поговорка, оброненная случайно во время метели слугой Савельичем, когда он с укоризной спрашивает своего нетерпеливого молодого барина: «И куда спешим? Добро бы на свадьбу!». И в самом деле оказывается, что Гринев, сам не зная того, спешит на встречу, а потом на «свадьбу» со своей суженой — «капитанской дочкой».

Пушкин, как известно, был для Набокова образцом стиля как в поэзии, так и прозе. Неслучайно в его романе «Дар» поэт и писатель Федор Годунов-Чердынцев, alter ego автора, «закаляя мускулы музы», «как с железной палкой, ходил на прогулку с целыми страницами „Пугачева“, выученными наизусть». Один из ведущих приемов, заимствованных Набоковым у Пушкина, — развертывание и сюжетная реализация речевых клише, «предсказательная» сила которых раскрывается только по прочтении всего текста. Причем паремии в текстах Набокова работают как на композиционном уровне (то есть являются источником порождения многоплановости поэтического смысла произведения), так и на уровне поверхностной языковой игры.

Так, в романе «Камера обскура» (1932–1933) случайная фраза почтальона «Любовь слепа» становится стержнем развития всей фабульной линии: в итоге главный герой Кречмар становится не только «слепым в любви», но и физически слепым. При этом физическая слепота парадоксально связывается с прозрением, что возлюбленная ему изменяет, и когда Кречмар решает убить Магду, он видит всю комнату словно воочию.

На уровне же языковой игры порождается сюжетный каламбур: на вопрос Кречмара о том, возможно ли улучшение его состояния, доктор необдуманно отвечает «будет видно», что вызывает угрюмую усмешку героя. Трагизм состояния Кречмара усугубляется тем, что он, утонченный ценитель живописи, жил всегда «именно глазами, зрением». Антагонисты же героя — его возлюбленная Магда и карикатурист Горн, наоборот, после аварии наделяются «острым» физическим зрением: последний не спускает глаз с лица своего слепого соперника. Трагическая карикатурность сюжета затем получила отражение в замене заглавия романа: при автопереводе на английский язык он стал называться «Смех в темноте» (Laughter in the Dark), что усилило оксюморонность всего сюжетного построения.

Игра на противоположности смыслов, на том, что речевое клише ведет себя как «оборотень», — вообще отличительное свойство парадоксального поэтического мышления Набокова.

Недаром глубина сюжетной линии его романа «Отчаяние» (1932) построена на интертекстуальной игре с афористическим высказыванием Достоевского — «...психология, господа, хоть и глубокая вещь, а все-таки похожа на палку о двух концах». И найденная на месте преступления «палка Феликса» (букв. ‘палка счастливого’) становится у Набокова, как и в «Преступлении и наказании», «уликой о двух концах», порождающей «отчаяние» пишущего героя. При этом в английском варианте романа (Despair, 1966) Набоков каламбурно воспроизводит заглавие романа Достоевского как Crime and pun (‘Преступление и каламбур’).

В своем мастерстве словесных преобразований паремий и речевых клише Набоков действительно уподобляется волшебнику. И в его рассказе «Волшебник» (1939), который является «русским зачатком» написанного впоследствии романа «Лолита», это мастерство получает наиболее полное выражение. Здесь сюжетная драма также связана с тем, что герой ищет оптический фокус счастья, который видит в ослепительной возможности обладания своей падчерицей. Счастье героя все время висит на волоске, и когда ему сообщают, что операция, которую он для своей жены считал роковой, заканчивается полным успехом (успех, кажется полный, превзошедший все надежды хирурга), он, впадая в отчаяние, порождает каламбурную парономастическую сентенцию: «...Я вам покажу успех! Успьех, усопьех, — передразнивал он произношение соплявой судьбы...»

Однако «успех» действительно оборачивается «усопьехом»: жена героя умирает, и кажется, что «успех» собственного замысла «волшебника» — «полный» (Он про себя хохотал, хохотал, на пуховиках счастья). Но когда «бедная девочка» оказывается в непосредственной зримой близости от героя, в ее глазах он, со своим магическим жезлом, предстает как обладающий уродством или страшной болезнью. «Оптический фокус счастья» оборачивается оптическим обманом, выдуманный киносценарий — «кинематографом терзаний», и «пленка жизни лопнула».

Парадоксальным образом все связанные значения ключевых слов оказываются в «Волшебнике» Набокова связанными и звуковой нитью, которая вносит дополнительную поэтическую ноту в его прозу: ср. ослепительный — соплявая судьба — пленка жизни лопнула.