«Говорим по-русски!»: три рассказа о церковнославянском языке

Процесс исправления и унификации богослужебных книг в XVII веке привел к церковному расколу, и в следующие столетия масштабная книжная справа прекратилась. Но в XIX веке остро встал вопрос расхождения русского и церковнославянского языка. В частности, на необходимости изменений настаивал епископ и богослов Феофан Затворник. 

В начале XX века настоятель Казанского собора Дмитрий Мегорский направил митрополиту Антонию (Ватковскому) тетради с анализом текста Постной Триоди и указаниями на необходимые, по его мнению, исправления. В отличие от многих других проектов этот вызвал интерес у Синода: в 1907 году была учреждена комиссия, которая должна была рассмотреть предложения Мегорского. Архиепископ Сергий (Старогородский) привлек к работе крупнейших представителей церковной науки. Исправлению подверглась как Постная, так и Цветная Триодь. 

Комиссия стремилась сделать тексты более понятными для молящихся, а не приблизить к греческому оригиналу, как в XVII веке.

Новые Триоди планировали издать тайно, чтобы новые экземпляры постепенно заменили старые и правки не вызвали возмущение у прихожан. Одним из ключевых изменений был отказ от лексики, которая имела в русском языке того времени другое значение.

Например, животный по-славянски означало ‘дающий жизнь’, а не ‘относящийся к животному’, безсловестный — ‘лишенный разума’, а не ‘лишенный возможности говорить’, внушити — ‘слышать’, а не ‘убедить’. Для подобных слов подбирались более понятные аналоги. Слово ратникъ, имевшее значение ‘противник’, заменили на супостатъ; от животъ (‘жизнь’) отказались в пользу житїе — за исключением хорошо известных молитв вроде и сущимъ во гробѣхъ животъ даровавъ ‘и даровал жизнь находящимся в гробах (мертвым)’.

Работу комиссии прервала революция 1917 года. Проблема расхождения русского и церковнославянского языков стала с тех пор еще более актуальной. «Совершенно очевидно, что рано или поздно Сергиевские Триоди будут переизданы, а вопрос о том, возможно ли решение проблемы понятности богослужения путем осторожного исправления, вновь будет обсуждаться», — уверен лингвист, соавтор Большого словаря церковнославянского языка Нового времени Александр Кравецкий.

У носителя русского языка славянизмы вызывают ассоциации с чем-то абстрактно-возвышенным, а сам церковнославянский язык превратился из живого языка в набор застывших цитат.

Желая сделать стиль речи более высоким, некоторые употребляют славянизмы не к месту: «Отче мне сказал» (хотя отче — форма звательного падежа).

Славист, профессор русской литературы Джорджтаунского университета Ольга Меерсон обратила внимание на то, что еще протопоп Аввакум оперировал в своей письменной речи целыми блоками на церковнославянском языке, никак не меняя синтаксис этих фрагментов. Например, так он жаловался на воеводу Пашкова: «Он меня там избил, обижал, гнобил, и аз мертв быв и оживе». Здесь использована форма третьего лица единственного числа, потому что Аввакум помнил эту цитату в готовом виде из притчи о блудном сыне. Грамматически правильно фраза бы звучала так: аз мертв бых и ожих ‘я был мертв и ожил’.

Ольга Седакова — поэт, переводчик, филолог, автор словаря церковнославянско-русских паронимов — приводит много примеров слов, которые в русском и церковнославянском языке звучат одинаково, но переводятся по-разному: тихий по-славянски означает ‘не грозный, лишенный гнева’ («Тихим и милостивым вонми оком»), теплый — ‘ревностный, горячий’ («теплая молитва»), а непостоянный — ‘неодолимый, ‘тот, против которого нельзя устоять’ («яко непостоянно великолепие славы Твоея»). Озлобленная душа — это не душа, которая испытывает злобу, а человек, которого обидели («Помолимся о всякой душе христианской скорбящей, озлобленной»).