Скрытые мотивы: как личные взгляды исследователей проникают в язык науки

О чем говорят термины

Речь может многое рассказать о говорящем: его характере, настроении, социальном статусе и ситуации общения. На этом фоне язык науки кажется нам исключением — особой территорией, где царит абсолютная объективность. Нам хочется верить, что научный дискурс состоит из дистиллированных терминов, беспристрастных и очищенных от всего личного.

Однако, если присмотреться к тому, как формируется этот язык, можно обнаружить, что это ощущение обманчиво. За внешней строгостью понятий зачастую скрываются субъективные взгляды, литературные вкусы и даже юмор их создателей.

Объективность, которой не было

Сама идея объективности в том виде, в каком мы ее понимаем сегодня, появилась в науке далеко не сразу. Историки науки Лоррейн Дастон и Питер Галисон в книге «Объективность» показывают, что это понятие представляет собой достаточно новый конструкт.

Например, в XVIII веке, в эпоху расцвета натурализма, идеалом познания была «верность природе» (truth-to-nature). Ученые-натуралисты зарисовывали не конкретный листок со всеми его изъянами, а создавали идеальный образ, очищенный от случайных дефектов. Это требовало от исследователя «просвещенной субъективности», то есть способности за единичным образцом увидеть его совершенную, универсальную форму.

В XIX веке этот подход уступил место «механической объективности» (mechanical objectivity), основной движущей силой которой стало развитие технологий. С появлением самопишущих приборов и фотоаппаратов ученые стали исключать человеческое вмешательство, чтобы «природа говорила сама за себя». Возможное влияние человека на результат исследования стало восприниматься как отступление от поиска той самой истины. Интересно, устоит ли принцип «механической объективности» в эпоху нейросетей, где каждый пользователь может визуализировать свое представление о реальности?

Четвероногие, они же кормящие

Пожалуй, одним из самых наглядных примеров того, как мировоззрение проникает в терминологию, служит история появления класса «млекопитающие» (Mammalia). Она подробно описана в статье историка науки Лонды Шибингер 1993 года «Почему млекопитающих называют млекопитающими: гендерная политика в национальной истории восемнадцатого века»¹.

В 1758 году шведский натуралист Карл Линней, отец современной таксономии, решал сложную задачу: как придумать название для класса животных, к которому относится и человек. Ему нужно было выбрать термин, который был бы достаточно общим для всей группы животных и при этом соответствовал культурным нормам своего времени. Долгое время (начиная с изданий 1735 года) Линней использовал аристотелевский термин «четвероногие» (Quadrupedia). Однако он понимал шаткость этого определения: оно противоречило как анатомии прямохождения, так и религиозным представлениям о человеке. В итоге Линней предложил использовать термин Mammalia (от лат. mamma — грудь, сосок).

Этот выбор был не только анатомическим, но и социально-политическим жестом. В Европе того времени аристократки массово отдавали детей на вскармливание кормилицам, что считалось своего рода нормой. Линней же был активным участником общественной кампании против услуг кормилиц; в 1752 году он вместе со студентом-медиком Фредериком Линдбергом даже опубликовал диссертацию Nutrix Noverca («Кормилица как мачеха»), где осудил такую практику.

Физика с дублинским акцентом

Другая грань личного, преломляющаяся в выборе терминов, — литературные предпочтения исследователей. В 1964 году физики Мюррей Гелл‑Манн и Джордж Цвейг независимо друг от друга предложили модель гипотетических элементарных частиц. Цвейг назвал их «тузами» (aces), полагая, что их должно быть четыре, но его вариант не прижился.

Гелл-Манн, человек широкой эрудиции, давно держал в голове звучание слова kwork, однако не был уверен в его написании. Перелистывая роман Джеймса Джойса «Поминки по Финнегану», он обнаружил форму quark в строке «Three quarks for Muster Mark!» («Три кварка для Мастера Марка!»). В своих воспоминаниях ученый отмечал, что сначала его привлекло именно звучание, а затем удачно совпали и написание, и число «три», резонирующее с тем, как кварки объединяются в элементарные частицы.

В романе это слово, вероятнее всего, выступает как звукоподражание крику чаек или как игра со словом quart (кварта пива). Эта ироничная неопределенность также учитывалась при выборе термина.

Большой взрыв сарказма

Конфликт — важная движущая сила развития научного дискурса; нередко термин рождается из желания уколоть оппонента. Знаменитое словосочетание Big Bang («Большой взрыв») придумал не автор теории расширяющейся Вселенной, а ее яростный противник — британский астроном Фред Хойл. В 1949 году в радиопередаче на Би-Би-Си Хойл, отстаивавший теорию стационарной Вселенной, презрительно отозвался о  гипотезе своего коллеги Жоржа Леметра, назвав ее «идеей большого хлопка». Он стремился подчеркнуть абсурдность мысли о рождении Вселенной в один момент «из ничего». Однако образ, рожденный в пылу полемики, оказался столь живучим, что утратил негативную коннотацию и стал официальным научным термином.

Эта история не является чем-то исключительным. Эрвин Шрёдингер придумал образ кота, который одновременно жив и мертв, вовсе не для того, чтобы популяризировать квантовую теорию, а чтобы продемонстрировать ее абсурдность. 

Слово в науке

Разнообразные пути появления научных терминов наглядно иллюстрируют тезис философа и культуролога Михаила Бахтина. В работе «Слово в романе» он подчеркивал, что язык никогда не бывает нейтральным: «Каждое слово пахнет профессией, жанром… партией, определенным произведением, определенным человеком, поколением». Даже в строгом мире науки, который декларирует стремление к стерильной объективности, термины неизбежно несут на себе отпечаток социальной природы языка.