Проверка слова:  

Архив форума: Книга отзывов:: Отклик Мандельштама на эпиграф Антокольского

[29.06.2009 21:12] – adada
Отклик Мандельштама на эпиграф Антокольского

Утверждают, что время – глубокий колодец
                                                            свободы,
Что в глубоких колодцах вода холодна и черна.
Пусть проносятся годы и плещут подземные воды,
Я бадью опускаю до самого черного дна. --

И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый,
Я - непризнанный брат, отщепенец в народной семье, -
Обещаю построить такие дремучие срубы,
Чтобы в них татарва опускала князей на бадье.

Ссылка на это сообщение
[30.06.2009 09:16] – ne znatok

Совершенно не помню никаких стихов Антокольского, т.е. - вообще.

Единственно что помню - стихи Смелякова, обращенные к Антокольскому, но только первую строфу, и найти в сети продолжение не удалось:

Сам я знаю, что горечь
есть в усмешке моей.
Здравствуй, Павел Григорьич –
древнерусский еврей!

Ни в одной смеляковской подборке нет этого стихотворения. По какому поводу написано я тоже не знаю.
А было б любопытно узнать...

Ссылка на это сообщение
[30.06.2009 10:04] –

>> но только первую строфу, и найти в сети продолжение не удалось

ne znatok, а может, продолжения и не было?

Ссылка на это сообщение
[30.06.2009 10:10] – ne znatok

Да вроде было, Марго, если мне память не изменяет. Да и Смеляков в написании эпиграмм из одной строфы замечен, по-моему, не был.

Ссылка на это сообщение
[30.06.2009 10:18] – adada

Стихи поэта какие-то здесь:
http://www.litera.ru/stixiya/authors/antokolskij.html

А в прошлом году:
http://www.gramota.ru/forum/feedback/27723/#mess27723
всплыло в памяти начало одно менее известное стихотворение Антокольского. Может и не его, но такова прихоть памяти.

Мы встретились в глухом квартале,
В тот предрассветный час, когда
Любовь похожа на убийство,
А дом, в котором люди спят,
Похож на живопись кубистов
Или на атомный распад.

В тот час, когда все кошки серы,
А фонари, еще чадя,
Кладут на улицы и скверы
Штриховку черную дождя...

Ссылка на это сообщение
[30.06.2009 10:40] – adada

И еще. Лучше бы в эпиграф на сей раз поместили это:

Пускай мой дух, мой зрячий астероид
Чертеж следа горящего построит,
И срок труда творящего утроит, –
Все остальное медяка не стоит.

Ссылка на это сообщение
[30.06.2009 10:49] –

Нет, точно не моё.

Ссылка на это сообщение
[30.06.2009 11:00] – adada

"Друзья мои! Родное триединство!
Роднее чем в родстве!

Друзья мои в советской — якобинской —
Маратовой Москве!

С вас начинаю, пылкий Антокольский,
Любимец хладных Муз,
Запомнивший лишь то, что — панны польской
Я именем зовусь..."

М.И. Цветаева подсказывает вам, что хладность музы не отрицает пылкости поэта, ее нужно только рассмотреть!

Ссылка на это сообщение
[1.07.2009 12:37] – *мираж
поэт как жертва

>Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи,
Как, нацелясь на смерть, городки зашибают в саду,—
Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе
И для казни петровской в лесах топорище найду.

Весьма интересная статья на эту тему Ирины Сурат в "Новом Мире".
http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2008/7/su10.html

Ссылка на это сообщение
[1.07.2009 12:38] – *мираж

тему у :)

Ссылка на это сообщение
[1.07.2009 13:23] – ne znatok
Отклик Мандельштама на эпиграф Антокольского

adada, а что за даты написания обоих стихотворений?

Ссылка на это сообщение
[1.07.2009 15:12] – *мираж

Мандельштам - 3 мая 1931 года.

Из статьи Сурат:
Центральное стихотворение на тему жертвы написано 3 мая 1931 года.

Надежда Яковлевна, оставившая комментарий почти ко всей поэзии Мандельштама 1930-х годов, на удивление мало говорит об этом страшном стихотворении, не дает пояснений к его образам, таящим в себе многие больные вопросы. Начнем с вопроса об адресате — к кому обращается поэт? кого просит сохранить его речь? Мы знаем и другие случаи у Мандельштама, когда адресат не конкретен, но понятен как обобщение — например, в стихотворении “Ты должен мной повелевать…” (1935). Но призыв “Сохрани мою речь навсегда” нериторичен, конкретен, он разворачивается в разговор или даже договор с живым собеседником. Ахматова считала этим собеседником себя, что не выдерживает критики37. Предположение, что стихи обращены “к русскому языку”38, тоже не дает никаких ключей к их пониманию — разве русский язык требует от поэта тех жертв, о которых дальше идет речь? Этих жертв может требовать только народ, а точнее — поэт сам готов идти на любые жертвы ради того, чтоб народ признал его своим, ради сохранения связи с народом через поэтическую речь и общую историю. “Привкус несчастья и дыма”, “смола кругового терпенья”, “совестный деготь труда” — это те свойства поэзии, которые делают ее близкой народу, лежат в основании их общности.

“Вода в новгородских колодцах” — центральный образ стихотворения, одновременно метафора речи и метафора исторического времени39, но эта вода “должна быть черна”. Как тут не вспомнить написанное десятью годами раньше “Умывался ночью на дворе...”, где есть и черная вода, и звезда, отраженная в бочке с водой, и топор… “Другие лексические соответствия (и как раз в очень важных словах): по совести — совестный, грубый, смерть. Общим для обоих стихотворений является и суровость проявляющегося в них мироощущения, трагическое осознание своего положения в мире, и торжественный, почти одический тон”40. Столь глубокая связь двух текстов не случайна — в год десятилетия расстрела Гумилева поэт говорит ведь и о своей обреченности, о смерти, о казни, но это только один, и достаточно очевидный, смысловой пласт. Другой, менее очевидный, слой смыслов связан с новозаветными и ветхозаветными ассоциациями. В “Сохрани мою речь навсегда...” названы не безвестные “грубые звезды”, а звезда Рождества — звезда надежды и спасения, жертвы и искупления. С христианской темой соотносится и тема библейского Иосифа, “непризнанного брата”, брошенного в колодец, или, в русском переводе, в “ров без воды”. Поэт связан с ним общим именем, а имя таит в себе судьбу. Эта судьба — быть отторгнутым, но оказаться в итоге спасителем и отца, и братьев, и всего своего народа. Самый сильный момент в стихотворении — готовность “непризнанного брата” служить народу, принести ему в жертву все — не только жизнь, но и то, что, может быть, важнее жизни.

Особого внимания заслуживает слово “отщепенец” — обидное клеймо,
болезненное для Мандельштама обвинение в неполноценности, ущербности, обвинение со стороны тех, кем он не признан41. Сам Мандельштам не считал себя “отщепенцем”, не хотел им быть: “Кто я? Мнимый враг действительности, мнимый отщепенец. Можно дуть на молоко, но дуть на бытие немножко смешновато” (письмо Мариэтте Шагинян 5 апреля 1933 года); “Впервые за много лет я не чувствую себя отщепенцем, живу социально, и мне по-настоящему хорошо” (письмо из ссылки отцу, не позже середины июля 1935 года). Весь тяжелый, трагический пафос стихотворения направлен на то, чтоб любой ценой преодолеть разрыв, реальный или мнимый, с “народной семьей”, преодолеть недоверие к себе, быть со всеми.

Самая большая загадка стихотворения — это “дремучие срубы”, которые обещает построить поэт, “чтобы в них татарва опускала князей на бадье”. Эти “срубы” — еще одна метафора поэтической речи, той речи, которая должна быть близка народу, которую народ сохранит, но тут налицо метаморфоза метафоры — “колодец, хранитель живой родниковой воды, оказывается местом казни”42. “Казнь” и “песнь” соединяются в одном образе, как они соединятся позже в стихах на смерть Андрея Белого: “Часто пишется казнь, а читается правильно — песнь…” В слове “татарва” звучит что-то варварское, какое-то азиатское пренебрежение к жизни, но прав Омри Ронен в том, что это не “татарва” периода татаро-монгольского нашествия на Русь — хотя бы потому, что никаких свидетельств о подобных казнях князей в Древней Руси найти не удается. Скорее, и здесь Ронен тоже, видимо, прав, имеется в виду не история, а жгучая современность — казнь “алапаевских мучеников”, великих князей, сброшенных в шахту в 1918 году43. Более осторожно, но и более обоснованно эта мысль выражена Сергеем Стратановским: “Казнь в колодце — необычный вид казни, это казнь-нисхождение, тогда как гильотину, виселицу, костер, распятие можно назвать казнями-восхождениями. Говорят: „взойти на эшафот”, „взойти на костер”. Разумеется, это связано с публичным характером убойного действа (чтобы всем было видно), но в то же время такое „восхождение” в какой-то степени возвышает приговоренного к „высшей мере”. Большевики, возможно, интуитивно почувствовали это и ввели в практику массовые расстрелы в подвалах Чека. Пожалуй, символ такой низводящей смерти — казнь „алапаевских мучеников” (царских родственников, великих князей Константиновичей), сброшенных полуживыми в шахту. Я вовсе не утверждаю, что в толкуемых мною строках Мандельштам, говоря о „князьях”, имел в виду „алапаевских мучеников”, однако сам образ низводящей, позорящей жертву казни был подсказан ему не историей, а современностью. Еще один факт, подтверждающий это: ходили слухи о том, что останки царской семьи также были сброшены в шахту. Об этом впоследствии писал Маяковский в стихотворении „Император””

И так далее...:)

Ссылка на это сообщение
[1.07.2009 15:26] – ne znatok

Спасибо, *мираж.
Да, темное стихотворение, опасное, страшное...
А когда было написано Антокольского?

Поставленное adada мандельштамовское после антокольского действительно создает эффект скрытого диалога. Удивительное соответствие...

Ссылка на это сообщение
[1.07.2009 16:59] – *мираж

Да, я тоже восхитилась мастерством adada.

Есть ведь и диалог и, одновременно, иллюзия диалога.
Стихи для Мандельштама - его распятие, стихи Антокольского - колодец его памяти.
Антокольский отсылает к Бунину.
У Мандельштама стоит посвящение Ахматовой.

КОЛОДЕЦ
В глубоких колодцах вода холодна.
Но чем холоднее, тем чище она.
И.Бунин

Возникает, колеблется, с воплем проносится мимо.
Если просишь: останься!– то все потерял впопыхах.
То, что было когда-то обещано,– ветром гонимо.
И любимая женщина не уместилась в стихах.

Утверждают, что время – глубокий колодец свободы,
Что в глубоких колодцах вода холодна и черна.
Пусть проносятся годы и плещут подземные воды,
Я бадью опускаю до самого черного дна.
1976

И оба о вечном.

:)

Ссылка на это сообщение
[1.07.2009 18:31] – ne znatok

Замечательно. Помещенная в контекст стихотворения, строфа Антокольского наконец-то обрела для меня внятный смысл, как становится внятным ответ, если известно, на какой именно вопрос он был дан.

Ссылка на это сообщение
[1.07.2009 20:27] – adada

Я о стихотворении Мандельштама узнал недавно, через "Заложников" Свирского.

Сейчас быстро просмотрел статью доктора Ирины -- и, к своему удивлению, не нашел очевидной отсылки к Аиду, окруженному со всех сторон "подземными водами", не одной, а четырьмя холодными черными реками.

И еще в статье той промелькнула чья-то мысль, что летописи не сохранили сведений о татарских казнях русских князей в колодцах. Мне кажется, молчание связано не с невероятностью таких убийств, а, напротив, с их обыденностью.

Легче было бы допустить, что Мандельштам придерживался классического образа подземных, уводящих под землю рек мертвых, а образ колодца выбрал за его бытовую популярность, наглядность и общедоступность.

А соединение князей и татар (у которых, говорили, каждый второй -- князь) вполне может быть символом общечеловеческой гордыни и надуманности иллюзии бессмертия. "Назвался князем -- полезай в колодец!" Антокольский удержался, Мандельштам не смог.

И вообще, буквалистский анализ поэтических текстов возвышает критиков, но унижает поэтов!

Ссылка на это сообщение
[1.07.2009 23:28] – *мираж

Меня статья заинтересовала не столько анализом этого стихотворения Мандельштама, сколько самой своей концепцией.

Ссылка на это сообщение