Проверка слова:  

 

Заключение

 

Оглядываясь на сделанный нами обзор и подводя итог рассмотрению языковых ошибок разного типа, мы приходим к выводу, с которым вряд ли согласятся ригористически настроенные специалисты по культуре речи. Вывод наш заключается в том, что мы признаем неизбежность ошибки, особенно ошибки “речевой”, неосознаваемой, появляющейся в спонтанной речи. Сознательным нарушением этических и эстетических канонов являются инвективы и нарочитая грубость выражений в публичной речи. Это уродливое порождение примитивно понятой “демократизации” литературного языка, как будто “крепкое словцо” более доходчиво и более понятно “простому народу”, чем убедительная аргументация, изложенная хорошим русским языком.

Ошибки же, связанные с особенностями речемыслительного процесса, когда говорящему приходится делать выбор между соперничающими в его сознании и одинаково возможными “планами артикуляции” или когда ситуация устного общения вынуждает его строить слишком длинную и сложную фразу, синтаксическая “глубина” которой превышает порог оперативной памяти, — такие ошибки составляют статистически допустимый процент нарушений грамматической, лексической и стилистической правильности речи, от которых не застрахован даже носитель элитарной речевой культуры.

Но статистика статистикой, а среди “языковых авторитетов”, попавших в нашу летопись, есть лица, речь которых в целом может служить образцом соблюдения литературно-эстетических норм владения языком, и допущенные ими дефектные высказывания содержат минимум негрубых ошибок, квалифицируемых скорее как оговорки. Таковы, например, телеведущие Е. Киселев и С. Сорокина. И наоборот, есть такие носители языка, высказывания которых могут служить иллюстрацией всех типов ошибок, отмеченных в нашем комментарии. Однако, чтобы построить персонологию ошибок, — эту третью наряду с апологией и типологией линию их анализа, собранного материала пока недостаточно. Это не значит, что персонология невозможна, но для ее создания необходимо длительное наблюдение за речевым поведением соответствующих языковых личностей.

Но даже самые общие, схематичные характеристики речи отдельных авторов, которые позволяет наметить наш материал, делают, как нам кажется, говорящих узнаваемыми; Так, одному из них, например, свойственна повышенная категоричность формулировок, проявляющаяся, в частности, в гипертрофированности отрицательных конструкций: “никому никакой кризис никого не интересует...”; “я ни от чего не собираюсь отказываться, ни от каких своих немерЕний...”! Образно-ассоциативная основа речемыслительного процесса, в ходе которого мысль значительно опережает артикуляцию, приводит к тому, что смысл высказывания подчас передается им пропозиционно, указанием основных смыслонесущих составляющих, без окончательного грамматического их оформления: “Была медведица, да. И два, но они были взрослые и что-то это та, но это же не крохотные. Медведи — это медведи! Ну, он поменьше, чем медведица, которая, наверное, лет двенадцать, как тогда объяснили, там ей. Я впервые еще раз увидел. Впервые увидел и впервые был...”

Доминантой развертывания речи другого является, по всей видимости, последовательно логическое выстраивание аргументации, направленной на агитацию и убеждение слушателей. Но проявляющий себя иногда излишне активно темперамент данного автора, усиливая эмоциональное воздействие его речи, может вступать в противоречие с логикой, и тогда появляется высказывание: “Без КПСС не было бы победы в войне. Когда на Прохоровском поле 1200 танков схватились врукопашную...”

На речь любого говорящего выразительный отпечаток накладывает основная сфера его профессиональных занятий. Так, словоформы с ударением “прибылЕй, кондитерАм, дОговор, наготовЕ”, так же, как штампы канцелярита типа “голодать по этому направлению, думаю, не придется...”, характеризуют специалиста в области социально-экономической деятельности, привыкшего к языку хозяйственных отчетов. Но как бы осознавая эту свою особенность, данный автор, в целом хорошо владеющий литературной речью, хочет отчасти компенсировать кан-целяритно-отчетную тональность тем, что стремится придать некоторым своим высказываниям образно-афористическую форму. Эта в общем вполне оправданная тенденция даже для такого, умеющего контролировать свою речь оратора таит опасность соскальзывания в излишнюю, не всегда уместную по отношению к предмету речи, “красивость” стиля: “Эта проблема посетила нас в прошлом году” (о возгорании троллейбусных проводов); “сейчас нахожусь в режиме ожидания, как он (Чубайс) воспримет мое заявление”; “я готов грудью стать за спиной России...”

Таким образом, если персонология речевых ошибок и не может быть развернута на имеющемся материале в той же мере, что их апология и типология, направление подобного анализа вырисовывается довольно определенно.