Проверка слова:  

 

Что такое ошибка?

 

“Как уст румяных без улыбки...”

(Лингвистическая и социально-психологическая мотивация речевых ошибок: апология, типология, персонология)

Ответ на этот вопрос знает каждый: ошибка — это отклонение от общепринятых рекомендуемых нормами литературной речи правил употребления слов, словосочетаний и предложений. Правила эти складываются исторически под воздействием двух условий — системных закономерностей языкового строя и некоторого набора условных соглашений, которые касаются образования и произношения отдельных форм, слов и целых выражений. Последние, т.е. условные соглашения, своим происхождением в конечном счете тоже обязаны системным закономерностям, но более глубоким хронологически, связанным с ранним, не современным состоянием языка, а кроме того, они дополняются еще поправками, своего рода “возмущениями”, вносимыми в логически строгий, системный порядок языкового строя так называемыми экстралингвистическими факторами, — историко-культурными, политическими, идеологическими соображениями. Такие “поправки” представляют собой результат сознательного воздействия общества на язык и формируют специфические традиции речевой культуры. Таким образом, ошибкой становится нарушение (незнание) либо системных правил, либо установленной обществом конвенции, которая касается кодифицированного, одобренного обществом облика конкретных языковых единиц.

Например, в системной цепочке форм мешать — помешать, строить — построить, целовать — поцеловать, писать — написать, читать — прочитать кодифицированные нормы литературной речи запрещают пару “ложить — положить”, и хотя убедительное объяснение этому запрету дать трудно, это нарушение считается грубой ошибкой (ср. “те продукты, которые ложат на стол...” — А. Заверюха; “Камины я ложил сам...” — А. Тяжлов). Глагольная основа ложить употребляется согласно действующей норме со всеми приставками в русском языке (в-, воз-, вы-, до-, за-, из-, на-, об-, по-, под-, пред-, предпо-, при-, раз-, распо-, с-, сопо-, у-). Однако не может употребляться самостоятельно: такова культурно-речевая традиция, таково соглашение о том, что правильно, а что неправильно.

Другой пример условности некоторых нормативных правил: до недавнего времени правильным, соответствующим нормам литературного языка считалось сочетание с Украины в ряду таких противопоставлений, как с Урала, с Оби, с Дальнего Востока, но из Молдавии, из Белоруссии, из Якутии. Тем не менее, по соображениям национального престижа, дескать “с Украины, значит с окраины” (хотя исторически это именно так), украинскими политиками эта форма была осуждена как неправильная и отвергнута, и теперь в средствах массовой информации мы читаем и слышим только “из Украины”. Более того, влияние средств массовой информации на наше языковое сознание столь велико, что автор этих строк, с детства воспитанный на системно обусловленной в русском языке форме “с Украины”, поймал себя недавно на том, что совершенно спонтанно употребил в своей речи (обыденной речи, не публичной!) форму “из Украины”, повторив статистически преобладающее теперь сочетание. Аналогичного, т.е. национально-политического, происхождения эстонская норма Таллинн, к счастью, не прижившаяся в русском как противоречащая правилам его правописания и произношения.

Все это были образцы нарушений конвенционально принятой части литературных норм, ошибки же против системно обоснованных правил более очевидны и поддаются логическому объяснению. Так, в приводимых ниже фразах, взятых из собранной в нашей книге “летописи” нарушений литературной нормы, содержится одна и та же довольно типичная не только для устной, но и для письменной речи, ошибка:

— проснувшись завтра, за окном уже будет ноябрь (М. Малахов);

— наблюдая за прыжком Павла Ольшанского, у вас может возникнуть вопрос (А. Праслов);

— зная Бориса Николаевича достаточно хорошо, это тот случай, когда речь идет о личном (А. Чубайс);

— посулив Смурову 50 тысяч, договоренность была достигнута (Н. Николаев);

— слушая все эти истории, во мне взыграло мужское самолюбие (В. Комиссаров).

Деепричастный оборот, которым начинается каждая из фраз, относится к определенному грамматическому лицу (я, мы, вы) и обозначает дополнительное действие по отношению к основному действию того же лица, т.е. логический и грамматический субъект деепричастного оборота и последующего действия (глагола) в такого типа конструкциях должен оставаться одним и тем же: проснувшись завтра, я увижу, что за окном уже ноябрь, или зная Бориса Николаевича достаточно хорошо, я могу утверждать, что это... или наблюдая за прыжком Павла Ольшанского, вы можете задаться вопросом и т.п. Если же говорящий хочет сохранить противопоставление двух субъектов (мы и наша договоренность, я и мое самолюбие), ему придется все высказывание (в состав которого входит деепричастный оборот) преобразовать в сложноподчиненное предложение с придаточным времени: пока я слушал все эти истории, во мне взыграло мужское самолюбие.

Занимаясь фиксацией и объяснением языковых ошибок, мы тем не менее в глубине нашего сознания готовы повторять веселую, но одновременно мудрую фразу поэта, начало которой вынесено в заголовок этого раздела: “без грамматической ошибки я русской речи не люблю”. Эта мысль, содержащая последнее оправдание ошибки в силу ее как будто фатальной неизбежности, вынуждает лингвиста обратиться к самому механизму ее возникновения. Дело в том, что подавляющее число нарушений литературных норм в собранной здесь их летописи принадлежит живой устной речи, речи заранее не подготовленной, спонтанной, момент произнесения которой совпадает с моментом ее порождения. А такая сиюминутная устная речь в отличие от речи подготовленной, продуманной, обладает своими особенностями, обнажая протекание актуального речемыслительного процесса, в ходе которого “мысль говорящего одновременно и оформляется, и формируется в слове” (Л.С. Выготский). Живое речепроизводство оказывается под воздействием нескольких конфликтующих сил. С одной стороны, говорящий стремится точно передать свою мысль, с другой, он должен использовать для этого адекватные языковые средства, выбор которых необходимо произвести моментально. Языковая компетенция говорящего “предлагает” ему на выбор сразу несколько вариантов, но в силу ограниченности эфирного времени он готов отдать предпочтение наиболее краткому из них, а краткость и нормативность выражения зачастую приходят в противоречие одна с другой (т.н. ложный лаконизм).

Сказанное не может служить оправданием ошибок, и замедление темпа речи не спасает от них, если нет знания норм литературного языка. Эти нормы необходимо знать, необходимо овладевать ими специально, что особенно важно для “языковых авторитетов”, к которым относятся политики, деятели культуры и науки, журналисты и телеведущие, формирующие массовое языковое сознание сегодня. Характерно, что намеренное замедление спонтанной речи, которое, например, использует в публичных высказываниях наш Президент, не избавляет речь от лексических, орфоэпических и грамматических ошибок (“я очень большую роль возлагал на эту встречу”, ср. возлагать надежды и придавать роль; “нужнО” вместо нУжно, “никаких цензур” вместо никакой цензуры).

Конечно, степень “лингвистической грубости” отклонения откультурно-речевой нормы бывает различной. Так, от обычной оговорки (опечатки), вызванной объективной причиной — сбоем в работе речепорождающего механизма, — не застрахован даже носитель элитарной речевой культуры. Поэтому простительными следует считать “ошибки” типа “на чем жиждется мафия” (В.И. Колесников) или “на открытии памятнику Высоцкому” (Н. Даръялова), примеры так называемой регрессивной ассимиляции — в первом случае фонетической, во втором — морфологической. С подобной оговоркой, но уже лексического плана, мы имеем дело во фразе М. Арбатовой “представительница флоры (вместо фауны) делает свой выбор самостоятельно”. Эти бессознательные, неконтролируемые случаи нарушений правильности всегда замечаются слушателями, останавливают их внимание, но не разрушают адекватное восприятие речи. Грубые ошибки, которые мы рассмотрим в следующем разделе, могут искажать смысл сообщаемого, но, что самое главное, они подрывают доверие к личности говорящего и содержанию его речи.

Бывают сознательно вводимые в литературную речь отклонения от ее правильности, которые по замыслу говорящего призваны создавать определенные стилистические эффекты. Например, когда Б. Ноткин говорит: “каждая такая приклейка стоит около двух долларов”, он употребляет этот окказионализм, т.е. слово, образованное на случай, вовсе не потому, что оговорился или не знает нейтрального слова “наклейка”. Созданным им новообразованием он хочет подчеркнуть сниженную — в глазах обычного, нормального человека — оценку обсуждаемой реалии на фоне относительно высокой ее стоимости. Аналогично просторечное “Так шо ж вы думаете...” (Е. Киселев) призвано характеризовать интеллектуальный и культурно-речевой уровень тех самых лиц из рассказа обозревателя, которые находились в джипе: это почти цитата из их обычной речевой практики. Слово “мразь” не имеет в сложившемся узусе форм множественного числа и употребляется всегда в единственном — либо по отношению к индивиду, либо собирательно. Если бы Н. Кондратенко использовал в своей реплике (“я не хочу об этих мразей пачкаться”) нормативное единственное число, фраза приобрела бы абстрактный, собирательно-обобщенный смысл, тогда как окказионально употребленная форма множественного придает этому обозначению необходимую конкретику. Она связывает его с совершенно определенными, хорошо известными и говорящему, и слушающим лицами.

Вообще живая устная речь стимулирует языковое творчество, которое иногда может идти вразрез с традиционной нормой, но не нарушает при этом системных закономерностей русского языка. Так возникают потенциальные слова, которые могут остаться окказиональными образованиями, а могут — в случае их повторения — перейти в разряд неологизмов, часть которых оказывается способной закрепиться потом в языке надолго, обогатив его словарный состав. Поэтому вполне допустимыми в речи наших “языковых авторитетов” я бы посчитал следующие непривычные словоупотребления, вписывающиеся тем не менее в устойчивые системные отношения:

— самый смотрибельный сериал (И. Палей) — ср. существующее в языке слово “читабельный” (окказиональное словообразование по аналогии);

— Валентина Матвиенко не удовлетворена малостью суммы, которую выделяет правительство на образование (Е. Новикова). Ср. довольствоваться малым = довольствоваться малостью или дело за малым = дело за малостью (окказиональное значение);

— серая ящерица, которой отрубливают хвост (Л. Гурченко). Неожиданная глагольная форма с суффиксом -ива- является потенциальным словом, которое очень точно передает многократность соответствующего действия, а именно этот смысл — многократность (“отрубают в несколько приемов”) — и хотела подчеркнуть автор [окказиональное словообразование];

— вернуть нашему Отечеству роль балансира в мире (Г. Зюганов). Здесь мы имеем дело с окказиональным употреблением, образованным путем переноса значения по функции и его расширения: балансир — не только как цирковой шест, т.е. инструмент для сохранения равновесия канатоходца, но как средство сохранения равновесия вообще.

В ряде случаев автор высказывания прибегает к сознательному отклонению от нормы, используя прием языковой игры, чтобы достичь каламбурного эффекта и передать с помощью новообразования или непривычного словоупотребления некий дополнительный смысл. Так, в словах С. Кучера (“стиль его программы весьма традициозный”) содержится выразительная характеристика объекта, который, с одной стороны, квалифицируется как вполне традиционный, но при этом получает дополнительную отрицательную оценку из-за суффикса -озн-, который в словах с заимствованными корнями (а именно с такими словами ассоциируется у слушающего “традициозный”), является носителем негативного смысла: ср. тенденциозный, претенциозный, нервозный. Аналогичным образом кажущееся на первый взгляд ошибочным соединение понятий “назначение” (на пост) и “случиться” (“чашу терпения журналистов переполнило назначение, случившееся после рождественских каникул” — Е. Латышев) на самом деле призвано подчеркнуть непредсказуемость, зависимость от “случая” в современной обстановке в нашем государстве всякого рода перемещений по служебной лестнице — отрешений от должности и назначений — на всех уровнях власти.

Зафиксированные в нашей “летописи” приемы языковой игры встречаются лишь в речи журналистов (наряду с названными, к таким приемам прибегают П. Орлов, Л. Стрельцова, С. Супонев), тогда как политические деятели использовать это риторическое средство в своих высказываниях и текстах не рискуют.

Справедливости ради надо отметить, что в публикуемом нами мониторинге в число ошибок попали и спорные явления, связанные с вариативностью, неустойчивостью самой нормы, например, допустимыми считаются колебания в ударении прАвы (статистически преобладающий вариант) и правЫ (Познер), мелкоОптовый и мелкооптОвый (А. Веселовский); слово “добыча” с ударением на первом слоге является профессионализмом (см. М. Задорнов) и довольно часто встречается в речи специалистов в области добывающей промышленности; глагол “стрелять” в одном из своих значений может употребляться как переходный, т.е. без предлога (ср. стрелять уток; не стреляйте белых лебедей), поэтому фраза В. Кара-Мурзы (“вплотную подходят к трибуне и стреляют председателя совнаркома в упор”) может восприниматься и как допустимая; в цитате “волос на голове встает...” (В. Черномырдин) первое слово употреблено в собирательном значении, что делает высказывание допустимым, а формулировка И. Хакамады “после того, как обстановка успокоится...” не содержит ошибки, потому что глагол реализует здесь одно из нормативных своих значений — “стать менее напряженным” (ср. боль успокоилась, море успокаивается, обстановка успокоится).

Уделив так много места рассмотрению негрубых ошибок в спонтанной речи, появление которых имеет объективные основания и связано с особенностями речемыслительного процесса, мы хотели показать, что “ошибка” иногда находится на грани языкового изменения и может дать начало тенденции вариативности языковых явлений. Именно такие “ошибки” мы готовы воспринимать с улыбкой понимания. К сожалению, процент подобных ошибок в нашей “летописи” невелик, составляя десятую часть от 450 зафиксированных в ней случаев. Подавляющее же их число представляет собой грубые нарушения правил грамматического и фонетического строя, лексической семантики, стилистических норм русского языка и заставляет еще и еще раз обратить внимание наших “языковых авторитетов” на недопустимость в публичной речи безграмотных, неточных (вплоть до двусмысленных) и неряшливых выражений, которые вызовут у слушателей уже не “улыбку понимания”, а ядовитый смех осуждения. Для преодоления этих негативных фактов есть только один путь — сознательное обучение и овладение нормами правильной и красивой русской речи.

Дело в том, что ошибка — это всегда палка о двух концах: одним концом по барину, другим по мужику. Для “барина”, т.е. для говорящего, ошибка опасна в двух отношениях. Она подрывает доверие к тому, что он говорит, вызывает сомнение в истинности им сказанного, а с другой стороны, негативно характеризует его как личность, плохо владеющую русским языком. Как удачно заметил один известный русист, оценка примерно такова: “Мы-то думали, что он..., а он говорит “лОжит”, “средствА” или “я одел этот китель”. Для “мужика” же, т.е. для слушающего, ошибка в адресованной ему речи — это свидетельство неуважительного отношения к нему со стороны “барина”.

Ведь проникший на страницы печати и в эфир мат (или “матизмы”, как не вполне удачно называют это явление в лингвистической литературе) и другие инвективы выполняют в публичной речи совсем иную функцию, чем та, которая им свойственна, например, в “мужском” разговоре шоферов в гараже, обсуждающих свои профессиональные проблемы. В последнем случае “матизмы”, составляющие иногда до 30% словоупотреблений, — это просто вводные модальные слова или слова-паразиты, передающие эмоциональную тональность речи, не несущие никакого оценочного смысла и не относящиеся к содержанию разговора. В публичной речи те же слова выполняют преимущественно номинативную роль, обозначая соответствующие предметы и действия, а это уже намеренное снижение культурного уровня слушателя, знак пренебрежения и неуважения. Правда, в речи журналистов, отдающих в таких случаях предпочтение фекальной лексике (что вовсе их не оправдывает), собственно матизмы довольно редки и встречаются в материалах нашего мониторинга лишь у Ю. Гусмана, С. Мостовщикова и А. Черкизова, а из политиков ими грешит только А. Лебедь.

Ошибка, особенно если она связана с некорректным употреблением метафоры или фразеологизма, способна иногда обнажить глубинные, обычно скрываемые мотивационные стереотипы и установки языковой личности. Так, из фразы А. Чубайса (“Глядя на эту ситуацию, у меня рука не поднималась критиковать местные власти”), содержащей “запретный” деепричастный оборот (см. выше), слушатель может извлечь информацию не только о незнании автором правил русской грамматики, но также и о том, что в критике он готов “дать волю рукам”, превращая “оружие критики в критику оружием”, как выразился один публицист, таким образом, ошибка позволяет иногда делать заключения о личностных качествах говорящего, добавляя определенные штрихи к его речевому портрету и открывая новую область анализа — “персонологию ошибок”, но об этом — далее, а теперь рассмотрим наиболее массовидные ошибки в речи языковых авторитетов.