Проверка слова:  

 

Книжная риторика

 

 

Мы рассмотрели некоторые изменения, происшедшие в церковно-славянском языке русской редакции. Многие из этих изменений были связаны с особенностями стиля церковно-книжных произведений – возвышенного, зачастую эмоционального и в то же время подчиненного строгим требованиям литературного этикета. Читатель должен был восхищаться красотой и величием церковно-книжной речи, как восхищался он красотой и величием церковной архитектуры или живописи. Стены храмов украшались фресками, лепными орнаментами. Церковно-книжная речь тоже имела свои фрески и орнаменты – разнообразные риторические приемы. Наиболее авторитетным литературным источником таких приемов были греческие тексты и церковно-славянские переводы с греческого. Некоторые черты стиля произведений, написанных по-церковно-славянски на Руси, будут рассмотрены в этом разделе.

Стиль памятника во многом обусловлен его содержанием. В религиозно-философских произведениях абстрактные моралистические рассуждения превалировали над сюжетными рассказами. Последние использовались чаще всего лишь для иллюстрации какой-либо моралистической сентенции. Обыденное, земное, конкретное постоянно сопоставлялось с вечным, небесным, абстрактным. Эта «двуплановость» средневекового мировоззрения определяет основную особенность стиля религиозно-философских произведений – его метафоричность.

Напомним, что метафора – это употребление слова или выражения в переносном значении на основании сходства, аналогии (ср. современные примеры метафор: чуткий камыш, говор волн, шелковые ресницы). Средневековая метафора (преводъ – «перенос», как называется она в памятниках) построена чаще всего на сходстве материальных явлений с духовными (или, по средневековой терминологии, несдушного, т. е. не имеющего души, неодушевленного, и сдушного). Духовное становилось конкретней и понятней благодаря сопоставлению с обыденным, материальным.

Набор метафор, использовавшихся в произведениях, написанных по-церковно-славянски, довольно ограничен. Авторы не искали новых, неожиданных аналогий (что характерно для литературы нового времени), а пользовались готовыми метафорами, известными главным образом из переводных книг Ветхого и Нового завета, а также из произведений отцов церкви. Вот эти наиболее употребительные книжные метафоры: христианство, «книжное учение» – солнце, свет, тепло или весна, а также источник воды; безбожие, ересь – тьма, холод, зима; жизнь – море; бедствия, волнения – буря, волны; судьба человека – корабль; Бог, князь, царь – кормчий; ум, сердце, душа– земля; благие мысли, добродетели – проросшее семя, плоды; злые мысли – терние, плевел (т. е. сорняк); учитель, глава церкви – сеятель или пастырь; верующие – стадо; лжеучитель или дьявол – волк; чистый, целомудренный, кроткий человек – голубь, горлица, «ластовица»; человек с возвышенными мыслями – орел; храбрый, сильный человек (иногда также жестокий или злой) – лев; судьба – чаша и др. (1). Эти немногие метафоры постоянно повторяются в церковно-книжных произведениях. Приведем лишь несколько примеров. Митрополит Иларион так говорит об отказе от языческой веры («бесослужения») и принятии христианства: «Тма бсослужения погибе и снце еунгльское землю нашю осия» («Слово о законе и благодати»). Та же тема у Кирилла Туровского получает несколько иное словесное оформление: «Ныне зима грховная покаяниемь престала есть ( т. е. перестала, прекратилась) и ледъ неврия богоразумиемь растаяся; зима убо язычьскаго кумирослужения апостольскымъ учениемъ и Христовою врою престала есть, ледъ же Фомина неврия показаниемь Христовъ ребръ растаяся. Днесь весна красуеться, оживляющи земное естьство...» («Слово в новую неделю по пасхе», XII в., по рукописи XIII в.).

Церковно-книжные произведения заполнены такими метафорическими выражениями, как житииское море, море страстей, душевная подия, бездна греховная, пристанище (т. е. пристань) покаяния, буря мыслена, струя православия, дождь благочестия, зной неверия, брашно (пиво, семя) духовное, бразды сердечныя, бразды покаяния, семя веры, семя благочестия, щит веры, броня правды, ищем спасения, мечь духовный, смертная чаша, струпи душевные, душевный дом, огнь духовный и т. п.

Встречаются даже такие выражения, как лопата веры, мотыка молитвъ, которые сейчас воспринимаются как неудачно-комические. Особым обилием книжных метафор, иногда следующих непрерывно друг за другом, отличаются произведения эпохи второго южнославянского влияния.

На сближении материального и духовного чаще всего построены и сравнения. Цель этих сравнений – наглядное выявление сущности духовного. Поэтому наряду с простыми сравнениями (например: «яко же отъ лиця змиина тако бжи отъ грха» – «Изборник 1076 г.») часто встречаются довольно сложные сравнения, когда ситуация духовного мира сопоставляется с похожей ситуацией мира материального. Вот два таких сравнения: «яко же и градъ бестны [т. е. без стены] удобь прять бываеть ратьными [т. е. легко захватывается войсками]. тако же бо и да не огражена молитвами, скоро плнима есть отъ сотоны» («Изборник 1076 г.»); «яко же бо въ темн пещер свща просвщаеть тако и мтва и псалтыря в дю вшедши всяку мракоту грховную о(т)гонить о(т) дш( (Приписка на Псалтыри 1296 г.). Перед нами сравнение сходных ситуаций, т. е. ряда явлений и действий, сходным образом связанных между собой. В первом примере сравниваются душа и город; молитва и стена; пленение души и захват города; сатана и ратные (т. е. войска неприятеля); во втором примере – душа и пещера; молитва, псалтырь и свеча; грех и темнота (ср. метафорическое выражение мракота греховная; отгонять грех и освещать. Такие сложные сравнения – специфика возвышенного стиля средневековья. Писатели эпохи второго южнославянского влияния зачастую выстраивали целые серии сравнений.

Постоянное использование метафор и метафорических сравнений способствовало тому, что переносные значения закреплялись за многими словами церковно-славянского языка. Так, если вы внимательно прочтете два только что приведенных примера, то поймете, откуда у глаголов оградить и просвещать, означавших «обнести оградой» и «направить лучи света на кого- или что-нибудь», появились новые переносные значения. Но о развитии новых значений у слов, заимствованных русским языком из церковно-славянского, речь пойдет в третьей главе. А пока мы продолжим рассмотрение тех литературных средств, которыми пользовались авторы церковно-книжных произведений, созданных на Руси.

Одним из таких средств было повторение слов, связанных между собой по значению или по форме (звучанию, написанию).

Церковно-славянский язык был богат синонимами. Об этом свидетельствует, в частности, тот факт, что одно и то же греческое слово зачастую передавалось целым рядом славянских слов, близких по значению. Например, греческое существительное έννοια в разных местах «Хроники Георгия Амартола» переведено следующими словами: домыслъ, домышление, замышление, мысль, помыслъ, размышление, разумъ, разумние, смыслъ, умъ, чувьствие1. Русские авторы и переводчики использовали и пополняли синонимическое богатство церковно-славянского языка. В церковно-книжных произведениях нередко встречаются целые серии синонимов, следующих друг за другом, например: «кротость бо я [их, т. е. праведников] доправи [т. е. направила] и съмрение же и благъ съмыслъ. покорение и любы и добросьрдие. милостыни же и миръ къ вьсмъ малыимъ же и великыимъ» («Изборник 1076 г.»); «зло желаше и велми хотяше еже шествовати къ Перми» («Житие Стефана Пермского») и др. Нередко следовали друг за другом синонимичные метафоры: «Тебе [т. е. тебя, речь идет о Богородице] Ху ластовицу и красьну гьрълицу и непорочьную бию голубицу» («Минея служебная»2, 1095-1097 гг.), а также синонимичные сравнения: «...младенца в утроб носящи, яко нкое съкровище многоцнное, и яко драгый камень, и яко чюдный бисеръ, яко съсуд избранъ» («Житие Сергия Радонежского», написанное Епифанием Премудрым в XV в.). Образность, содержащаяся в метафоре или сравнении, усиливается здесь их повторением.

Нередко в одном ряду с синонимами следовали слова, отличающиеся по значению друг от друга, но означающие разновидности какого-либо более общего понятия. Так, стремясь подчеркнуть многообразие и полезность деятельности епископа Стефана Пермского, автор его жития Епифаний Премудрый перечисляет двадцать существительных со значением «лица-благодетеля»: «Единъ тоть былъ у насъ епископъ, то же былъ намъ законодавець и законоположникъ, то же креститель, и апостолъ, и проповдникъ, и благовстникъ, и исповдникъ, святитель, учитель, чиститель, поститель [т. е. тот, кто навещает страдающих, покровитель], правитель, исцлитель, архиереи, стражевожь [руководитель, защитник], пастырь, наставникъ, сказатель, отецъ, епископъ». Как видно из этого примера, такие перечни могут оживляться грамматической рифмой: за серией слов на -никъ следует серия слов на -тель. Часто близкие по значению слова попарно объединяются (обычно с помощью союза и). Такие объединения можно встретить как в составе длинных перечней, так и вне их: «...и много подвизався на добродтель, постомъ и молитвою, чистотою и смире-ниемъ, въздержаниемь и трезвниемъ, терпниемъ и безлобиемъ, послушаниемъ же и любовию» («Житие Стефана Пермского»); «да уведять вси, яко самого господа промысломъ и волею, того пречистыя матере молитвою и хотниемъ создася и свершися боголпная и великая церькы святыя богородица печерьская» («Киево-Печерский патерик», XIII в., список 1406 г.) и т. п.

Иногда в текстах сближаются слова, частично совпадающие по составу морфем или просто близкие по звучанию: «...печаль прият мя и жалость поят мя» («Житие Сергия Радонежского»), «простота без пестроты» (там же). Такие слова называются παρα- «возле, вблизи», ονομάςω – «называю»).

Одним из видов парономазии является этимологическая фигура – риторический прием, заключающийся в повторении этимологически (т. е. по происхождению) родственных слов. Такой прием часто используется, например, в «Огласительных поучениях Феодора Студита». Это один из первых памятников, переведенных на Руси с греческого языка (в конце XI – начале XII в.). Переводчик этого памятника успешно воспроизводил риторические приемы греческого текста, зачастую самостоятельно создавая новые средства их передачи. Так, например, только в тексте «Поучений», но зато целых двадцать раз встретился глагол премолитися, который употребляется исключительно в сочетании с глаголом молитися: молитеся и премопитеся (так Феодор Студит призывал своих слушателей); в греческом тексте чаще всего этому сочетанию соответствовал глагол εύχομαι – «обращаться с просьбами, молиться» в сочетании с глаголом υπερεύχομαι, образованным от первого глагола с помощью усилительной приставки υπερ-. По образцу глагола υπερεύχομαι переводчик и образовал глагол премолитися (υπερ- – пре-; ;εύχομαι – молитися).

Изредка и в современной речи используется этот прием, например: пошлость пошлого человека, шутки шутить и др.; ср. евангельское по происхождению выражение кесарево кесарю, а божие Богу (Мт. 22, 21; Map. 12, 17), а также восходящее к пасхальному тропарю3 «Христос воскресе из мертвых» выражение смертию смерть поправ и др. Конечно, такие повторения оправданы только в том случае, если служат средством выразительности. В древности этот прием был одним из самых распространенных. Приведем еще несколько примеров из разных памятников XI-XV вв.: дломъ длатель, златослове и златоусте, горя врою правоврия, видимое видние, свтильникъ свтлыи, божьствьными блистании блистая, умьртвивъша съмьрть, хвалить же похвальными гласы, злозамышленное умышление, скорообразнымъ образомь, смиренномудростью умудряшеся, обновляху обновлениемъ, падениемъ падоша, устрашистеся страхомъ, запрщением запртить, неустроеннаа построити, исповдника ли тя исповдаю и т. п.

Другим видом парономазии, употреблявшимся в церковно-славянских текстах, является так называемый полиптот (греч. πολυ- – «много», πτωτιχός – «падежный») – риторический прием, заключающийся в употреблении одного и того же слова в разных падежах: лицьмь же к лицу; яко на свтильниц свтильникъ; избьрана съ избьраными (примеры из «Минеи служебной», 1095-1097 гг.).

Все эти риторические приемы были призваны не только продемонстрировать искусство автора или переводчика. Повторение слов, близких по значению, вновь и вновь возвращало читателя к основному предмету речи, к тому общему понятию, которое лежало в основе значений всех повторяющихся слов. Тем самым демонстрировалась сложность, многоплановость этого понятия, утверждалась его важность, возвышенность.

Отделка звуковой стороны речи была рассчитана прежде всего на устное восприятие текста. Не следует забывать, что поучительно-риторические произведения читались их авторами в присутствии многих слушателей. В частности, знаменитое «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона – образец высокого ораторского искусства XI в., – очевидно, было произнесено как проповедь в Киеве перед князем Ярославом и его приближенными. Минеи читались во время богослужения. Несомненно, многие произведения воздействовали на слушателя не только своим смыслом, но и своей внешней отделкой, и прежде всего звуковой стороной и интонацией.

В церковно-книжных сочинениях – независимо оттого, предназначались ли они для устного чтения или нет – постоянны такие элементы ораторского искусства, как призывы и вопросы, обращенные к читателю, и авторские восклицания, выражающие радость, восторг, преклонение или горе. Известный русский церковный оратор и публицист Серапион Владимирский, бывший епископом в г. Владимире в 1274-1275 гг., так обращается к своей пастве: «Почюдимъ [т. е. подивимся], братие, человколюбье бога нашего. Како ны приводить к себе? кыми ли словесы не наказаеть [т. е. поучает] насъ? кыми ли запрщении не запрти намъ?» («Слово третье»). Вот восторженное обращение, адресованное князьям – святым Борису и Глебу и одновременно – гробу и церкви, где были положены их тела: «О блаженая убо гроба (это форма двойственного числа существительного гробь) приимъши телеси ваю [т. е. ваши, Бориса и Глеба] чьстьни акы съкровище мъногоцньно лженая цкы в неиже [т. е. в которой] положен быста рац [т. е. гробницы] ваю ти имущи лжени телеси ваю. о христова угодьника» («Сказание о Борисе и Глебе»).

Наряду с разного рода перечислениями, в которых слова следовали друг за другом, в церковно-славянских текстах очень часто применялось нанизывание предложений однотипной конструкции. Эти предложения (простые и сложные) чаще всего имели равное число членов (подлежащих, сказуемых и т. д.), причем в каждом предложении эти члены следовали друг за другом в одном и том же порядке; к тому же каждый член предложения так или иначе «перекликался» (т. е. был связан по значению или по форме) с соответствующим членом всех других предложений: подлежащее с подлежащим, сказуемое со сказуемым и т. д. Перекликались чаще всего слова, означающие разновидности какого-нибудь более общего понятия, синонимы, антонимы (т. е. слова, противоположные по значению), а также просто тождественные слова. Конечно, встречались и нарушения этой строгой схемы, иногда включались «лишние» слова, но основа ее сохранялась.

Рассмотрим ряд примеров. В церковно-книжных произведениях постоянно противопоставляются такие понятия, как добро и зло, высокое и низкое, духовное и материальное, жизнь и смерть, причем текст организуется таким образом, чтобы эти противопоставления были максимально отчетливыми:

 
и
добро
зъло
творяштяя
творяштимъ
чьсти
запрщаи

«Изборник 1076 г.»4
 

В этих однотипных по структуре предложениях отчетливо противопоставлены друг другу антонимы чьстити и запрщати, добро и зло; это противопоставление особенно ярко выделяется на фоне повторяющихся форм причастия глагола творити. Вот еще подобные примеры:

 
 
 
 
 
а
буди
 
очи
умьни
уста
срдьная
пониженъ
высокъ же
имя
же
 
въину (т. е. всегда)
 
 
въ
въ
 
къ у
главою
умъмъ
земли
нби
сътиштена
въпиюшта

«Изборник 1076 г.»
 

 
 
 
а
вкуп
вкуп и
уность
старость
жихъ
умру
не отъиде
не постиже
съ
съ
отъ
 
тобою
тобою
насъ
насъ

«Слово о житии и преставлении великого
князя Дмитрия Ивановича, XV в.»

 

Нередко автор несколько раз говорит об одном и том же, но употребляет при этом различные слова; создается так называемая стилистическая симметрия:

възишти
и
кыимь
коею
путьмь
стьзею
идоша
текоша

«Изборник 1076 г.»
 

Часто однотипные предложения соединяются с помощью одного слова, которое повторяется в каждом из них, и при этом в одном и том же месте:

Страньно
страньно
страньнъ
страньно
страньна
твое
твое
твои
 
твоя
зачатие
рожьство
исходъ, до
вънутрь црви жилище
вся

«Минея 1095-1097 гг.»
 

Стилистические повторы могут завершаться противопоставлением повторяющегося слова его антониму:

но
 
никтоже
никтоже
никтоже
никтоже
никтоже
никтоже
никтоже
никтоже
никтоже
вси
вся
убо буди
буди
буди
буди
буди
буди
буди
буди
буди
непослушливъ.
ропотникъ.
шепотникъ.
клеветникъ.
дерзъ.
лжесловець.
смхотворець.
ревностр()тьникъ.
завистотворець...
тверд
изрядная ия творяще.

«Относительные поучения Феодора Студита»
 

Повторение начальных слов, звуков или грамматических конструкций в сходных по строению отрезках речи называется анафорой (от греч. αναφορά, первоначальное значение которого – «вынесение наверх»). Используя этот прием, авторы получали возможность подчеркнуть, выделить, сопоставить или противопоставить важные для них понятия. Близость или противоположность значений сопоставляемых слов, параллелизм, сходство в строении предложений соответствовали параллелизму, сходству или контрасту самих понятий. Конец и начало каждого предложения перекликались друг с другом, обрамляли предложение, фиксировали его границы, иногда ограничивали его размер. В тексте возникал своеобразный ритм. Хотя этот ритм очень далек от современных стихов (в частности, русских), тем не менее многие ученые считают возможным говорить о древнем несиллабическом стихе (т. е. имеющем различное число слогов в строках) на церковно-славянском языке5. Начала строк в таких стихах отмечаются «перекликающимися» словами; эти слова часто выражают обращение к слушателю или читателю и стоят в форме повелительного наклонения или в звательной форме. В конце строк нередко (но далеко не всегда) стоят слова с одинаковыми суффиксами или окончаниями (так называемая грамматическая рифма). Наиболее отчетливо эти элементы церковно-славянского стиха представлены в акафистах – особых хвалебных песнопениях в честь Христа, Богородицы и святых, например:

Радуйся,
Радуйся,
убогим
скорбящим
скорое
быстрое
воздвижение,
промышление...

Такого рода стихи восходят к Библии. Их можно найти и в русских оригинальных произведениях «высоких» жанров, например, в «Слове о законе и благодати» Илариона, который обращается к князю Владимиру с такими словами:

Въстани, о честнаа главо, от гроба твоего,
Въстани, отряси сонъ!
Нси бо умерлъ, нъ спиши до обьщааго всмъ въстаниа,
Въстани, нси умерлъ... и т. д.6

На этом мы закончим рассмотрение риторических приемов книжного происхождения.

Параллельно книжно-библейской поэтике существовала и развивалась народно-фольклорная поэтика, оказавшая определенное влияние и на произведения, написанные по-церковно-славянски. Так, в «Сказании о Борисе и Глебе» встречается народная метафора «смерть человека [почитаемого, любимого] – заход солнца». Борис, оплакивая смерть отца, восклицает: «Како заиде, свте мои». Книжным образом смерти было затмение (а не заход) солнца. Чаще встречались народно-поэтические средства в историко-повествовательных произведениях, возникших уже в эпоху Московской Руси, таких, как «История о Казанском царстве» (XVI в.), посвященная взятию русскими Казани; к народной поэзии восходит, например, сравнение воинов с орлами («рустии же вой яко орли... полетоваху; воевода аки орел похища собе сладок лов, мчаше царицу»), а сильного войска с тучей: «придоша ... яко грозныя тучи с великим громом»7. Но, конечно, нормой для произведений, написанных на церковно-славянском языке (особенно для религиозно-философских, дидактических и т. п.), было использование поэтических средств книжно-библейского происхождения. Фольклорная образность широко использовалась в светской литературе (см. следующую главу).

Итак, мы в общих чертах познакомились с тем, что представлял собой церковно-славянский язык русской редакции. 'Широко употребляясь не только в церковном обиходе, но и в сфере образования и культуры, он активно обогащался и развивался. С течением времени русская редакция церковно-славянского языка достигла такого высокого уровня развития, что стала рассматриваться как основа единого литературного языка русских, болгар и сербов. Об этом свидетельствует ряд высказываний болгарских и сербских литературных деятелей XV-XVIII вв. Так, болгарский ученый Константин Костенческий (XV в.) в своем «Сказании о славянских письменах» отдает предпочтение «тончайшему и краснейшему русскому языку» (имея в виду церковно-славянский язык русской редакции). Известный ученый и общественный деятель, хорват по национальности, Юрий Крижанич (около 1618-1683 гг.) полагал, что «...тот наш язык, которым мы книги пишем и на котором ведем богослужение, называется славенским (словинским), в то время как его истинным названием должно быть русский»8.

Однако начиная со второй половины XVI в. сфера употребления церковно-славянского языка постепенно сужается. В демократических низах общества все шире распространяется литература на русском языке. Развивается и обогащается деловая речь. Существенные сдвиги в общественной жизни, происшедшие на рубеже средневековья и нового времени, вызвали серьезные изменения и в языке. Начинают вырабатываться нормы единого языка нового времени, в формировании которого церковно-славянский язык сыграл огромную роль. Церковно-славянские элементы, особенно лексические и синтаксические, вошли в состав русского литературного языка нового времени. Однако церковно-славянское наследие было использовано далеко не в полном объеме: даже в наиболее книжных стилях не были использованы устаревшие и малоупотребительные славянизмы. Зато закрепились такие элементы речи, которых, как писал М. В. Ломоносов, «нет в остатках славенского языка, то есть в церковных книгах, например: говорю, ручей, которой, пока, лишь»9. Несмотря на то, что новые произведения и новые списки на церковно-славянском языке появлялись в течение XVII, XVIII и в начале XIX в., его употребление все больше ограничивается. Он становится исключительно языком церкви.


1 Истрин В. М. «Хроника Георгия Арматола» в древнем славянорусском переводе, II. Пг., 1922, с. 228.

2 «Служебная Минея» (греч. μηνάιον, от μήν «месяц») - богослужебная книга православной церкви, содержащая службы, расположенные по месяцам и дням года. Наряду со служебными минеями, существуют минеи-четьи, в которых аналогично расположены тексты для чтения (жития святых, сказания и поучения).

3 Тропарь (греч. τροπάριον) - молитвенные стихи и песнопения православной церкви в честь какого-либо праздника или святого.

4 В приводимых здесь и далее примерах мы располагаем соотносительные слова одно под другим.

5 Тарановский К. Формы общеславянского и церковно-славянского стиха в древнерусской литературе XI-XIII вв. // American contributions to the VI International congress of slavists. The Hague, 1968, с. 1-5.

6 Тарановский К. Формы общеславянского и церковно-славянского стиха в древнерусской литературе XI-XIII вв. // American contributions to the VI International congress of slavists. The Hague, 1968, с. 4.

7 Адрианова-Перетц В. П. Очерки поэтического стиля Древней Руси. М.-Л., 1947, с. 37, 84.

8 Толстой Н. И. История и структура славянских литературных языков. М., 1988, с. 7, 8.

9 Русские писатели о языке. Хрестоматия. Л., 1954, с. 17.