Проверка слова:  

 

Соединение разговорного и книжного

 

 

Исследование языка русских летописей и художественно-повествовательных произведений показало, что в них употреблялись те самые славянизмы, которые в церковных книгах встречались наиболее часто. Круг этих славянизмов был несколько шире, чем в устной речи. Наиболее употребительная церковно-книжная лексика, чаще всего встречавшаяся при чтении и постоянно повторявшаяся во время церковной службы, входила в активный словарный запас.

Так, уже в «Повести временных лет» употребительны такие славянизмы, как азъ, брань («битва»), владЂти, власть, влечи, врагъ, врата, вредъ, время, вьзвратитися, гладь, градъ, единый, правь, область, предати, предатися, прелъстити, преступити, работати, смрадъ, срамъ, храбръ, хранити и др.1

С древнейших времен начинает вырабатываться определенный и довольно ограниченный круг славянизмов, которые все более прочно входят в древнерусскую письменную речь. Многие из этих слов постепенно теряют свою высокую, книжную окраску, перестают отличаться от исконно русских, стилистически «нейтральных» слов, начинают употребляться рядом с ними в одном и том же тексте, лишенном какой-либо литературной отделки. Вот пример такого употребления, взятый из «Хожения за три моря» Афанасия Никитина: «Весна же у нихъ стала съ Покрова святыя богородица; а празднують шиху Аладину и веснЂ д†недЂли по ПокровЂ, а празднують 8 дни...». В этом простом и по форме и по содержанию тексте дважды употреблен полностью освоенный славянизм праздновати, не имеющий книжной окраски в современном русском языке. Сравнив между собой приводимые ниже два предложения из «Новгородской первой летописи», легко убедиться, что некоторые славянизмы (в данном случае изгнати) можно было использовать так же, как и синонимичные русские слова (в данном случае выгнати):
 

«Въ лЂ(т̃) (1154) изгнаша новъгородици кн̃зя яросла(в̃) ... и въведоша ростислава»
 

«В то же лЂ(т) выгнаша изяславича новгородци Ярослава. а Ростиславича Роман посадиша».
 

Однако возможность такого сходного употребления славянизмов и древнерусских слов не означала, что они могли всегда заменять друг друга. Если в церковнославянском языке существовали устойчивые нормы употребления слов, то в древнерусском языке сложно взаимодействовали и переплетались разнообразные причины, влиявшие на выбор славянизма или народно-разговорного элемента. Степень книжности языка светских произведений была различной. Сравнивая, например, тексты разных русских летописей, можно заметить, что у одних летописцев рассказ сильно «окнижнен», а у других – весьма незначительно. Если сопоставить с этой точки зрения шесть древнейших русских летописей, то окажется, что наиболее богаты славянизмами рассказы из «Повести временных лет» (памятника, разнообразного по составу, возникшего на основании многих источников) и Галицкой летописи (памятника, основная часть которого написана одним летописцем). Рассказы Новгородской, Суздальской, Киевской и Волынской летописей значительно более просты по изложению и содержат меньше славянизмов. Летописцы, создававшие эти «некнижные» летописи, имея возможность выбора между древнерусским словом и славянизмом, довольно последовательно предпочитали древнерусское. Вот два отрывка, написанных такими летописцами: «князь же Всеволодъ здумавъ с братьею своею и с дружиною, води ихъ в роту [т. е. привел их к клятве, к присяге] в Половьцьскую. пойма ихъ поиде к Великому городу, и приде князь к городу, и перешедъ Черемисанъ... наряди полкы» (Суздальская летопись); «и поидоша вси и полЂзоша ко заборо(л̃)мъ [т. е. к городским стенам, укреплениям] и бьяхуся крЂпко обои. и в то веремя приде весть Лвови князю, оже рать идеть на нь велика, и повелЂ перестати о(т) боя [т. е. прекратить бой]» (Волынская летопись). Простота синтаксического построения, регулярное употребление общеславянских или древнерусских слов (например, городъ, перейти, забороло, малоупотребительное даже в летописи веремя) соответствуют конкретности, документальности таких рассказов. Их авторы иногда даже сами как бы превращали славянизм в русское слово, так, например, славянизм мраморяныи в некоторых рассказах переделан в мороморяныи (т. н. неполногласное сочетание ра было заменено на полногласное оро).

Однако и в таких рассказах могли употребляться хорошо известные славянизмы типа время, вьзвратитися. И тем не менее русская основа этих рассказов несомненна.

Аналогичные примеры можно найти и в литературе более позднего периода. Вот отрывок из уже упоминавшегося «Хожения за три моря» Афанасия Никитина: «И тутъ есть ИндЂйская страна, и люди ходять нагы всЂ, а голова не покрыта, а груди голы, а волосы в одну косу плетены, а всЂ ходят брюхаты, дЂти родять на всякий годъ, а детей у нихъ много...».

Но даже обратившись к произведениям тех авторов, которые больше заботились о литературности, книжности своих сочинений, мы увидим, что язык многих из этих произведений очень существенно отличается от церковнославянского. Приведем пример из Галицкой летописи: «Ростиславъ... пЂшцЂ же остави противу врато(м̃) гра(д̃). стрЂщи врать, да не изиидуть на помощь Данилу. и не исЂкуть праковъ [т. е. не разобьют стенобитные орудия]. Ростислав же исполчився преиде дебрь глубокую... крЂпко копьем же изломившимся. яко о(т) грома трЂсновение бы(с̃) и о(т) обоихъ же мнози падше с конии умроша. инии уязвени быша о(т) крЂпости ударения копЂиного». Этот пример показывает, что книжная отделка таких рассказов была довольно ограниченна и своеобразна. Если авторам было хорошо известно как старославянское, так и русское слово (градъ – городъ, изити – выйти и т. п.), то они регулярно употребляли старославянское. Но эти славянизмы соседствовали с типично летописной древнерусской фразеологией и народно-разговорными словами.

Аналогичную книжную отделку можно найти и в произведениях более позднего периода. Их авторы стремились совместить книжность языка с его доступностью: эта литература предназначалась для читателей, прошедших лишь начальный этап книжного образования. К таким произведениям относятся, например, возникшие в XVII в. «Повесть о Карпе Сутулове», «Сказание о куре и лисице» и некоторые другие. Так, в «Повести о Карпе Сутулове» нет ни одного слова с полногласием, местоимение азъ употреблено 31 раз, а язъ или я – ни разу. Часто, хотя и не столь последовательно и не совсем правильно, используются утратившиеся в живой речи формы аориста и имперфекта (повелеша, отвещаше), книжные формы причастий, синтаксический оборот дательный самостоятельный и т. п. Но вся эта книжность, представлявшая собой только собрание наиболее употребительных штампов церковной литературы, выглядела довольно поверхностно на фоне таких разговорно-просторечных явлений, как вытти, в одных, рублев, и в составе простых по структуре предложений, например: «И в то же время прииде ко вратом поп, отец ея духовны, по приказу ея, и принесе ей с собою денег двести рублев и начал толкатися во врата, она же скоро возре в окошко и восплеска рукама своима».

Авторы светской литературы всегда предпочитали употребить народно-разговорное слово в том случае, если книжный образец был малоупотребителен и поэтому ощущался бы в произведении как чрезмерно книжное, инородное явление. Стремление писать в одном и том же книжном ключе ограничивалось сложившимися в древнерусском языке определенной эпохи нормами употребления слов. Например, в рассказе о событиях 1254 г. уже упоминавшийся галицкий летописец рассказывает о том, как воины искали дерево и солому, чтобы поджечь город. Дерево и солома могли быть названы как с помощью неполногласных славянизмов древо и слама, так и с помощью полногласных русских слов дерево и солома. Галицкий летописец всегда последовательно ориентировался на книжные образцы, но в этом рассказе он употребил наряду с неполногласным словом древо полногласное слово солома: «искахуть бо вой Ђздяще сЂмо и сЂмо [т. е. туда и сюда], дрЂва и соломы што бы приврещи [т. е. подбросить, подложить] граду». Дело в том, что слово древо было хорошо известно и автору, и читателям, а слово слома было малоупотребительным; оно изредка встречалось лишь в церковных памятниках, но было слишком книжным даже для автора – любителя книжных слов. Так же объясняются и многие другие подобные случаи совместного употребления славянизмов и народно-разговорных слов в памятниках древнерусского языка, в том числе и особенно неожиданное, на первый взгляд, сочетание в одном контексте слов с синонимичными и близкими по форме русскими и старославянскими словообразовательными элементами, например глаголов с приставками пре- и пере- в рассказе из «Новгородской первой летописи»: «тъгда же мьстислав(в̃) перебродяся днЂпрь. прЂиде... на сторожи [т. е. к передовым отрядам] татарьскыя». Для перебродитися отсутствовал книжный образец с приставкой пре-, а глагол прейти широко употреблялся в памятниках церковнославянского языка. Лишь наиболее последовательные авторы и писцы проводят такую отделку текста, при которой заменяют разговорные морфемы на книжные, и возникают искусственно-книжные образования типа пребродитися, превозитися (см. далее).

Наряду с авторами, писавшими в одном стилистическом ключе, имелись и такие, которые зачастую чередовали русское слово и славянизм, стремясь избежать повторений. (В редких случаях это имело место и в церковнославянских текстах, см. ниже). Один и тот же предмет назывался по-разному. Свое знание как живого народного языка, так и церковнославянского многие древнерусские книжники использовали в целях литературной отделки своих сочинений. Примеры чередований синонимичных русских слов и славянизмов (чаще всего полногласных и неполногласных слов) имеются в памятниках разного времени: «и ста Володимеръ на сей сторонЂ. а ПеченЂзи на оной. и не смяху си на ону страну, ни они на ею страну» («Повесть временных лет»); «а на полуденной [т. е. южной] стЂнЂ ворота зовутся сионския, большия же. ТЂми враты идти токмо къ сионской церкви, а иной большой дороги къ тЂмъ воротамъ ни откуду нЂть, понеже пришли съ обЂихъ странъ овраги великие; да отъ тЂхъ же сионскихъ врать внизъ къ Юдоли плачевной близь святая святыхъ есть воротца не велики...» (Арсений Суханов. «Проскинитарий», XVII в.; отрывок из описания Иерусалима). А вот пример чередования старославянского по происхождению условного союза аще с русским буде: «аще меня задушат и ты причти [т. е. приравняй] мя с Филипом митрополитом Московским; аще зарЂжуть, и ты причти мя з Захариею пророкомъ; а буде в воду посадятъ, и ты яко Стефана Пермского свободишь мя» («Житие протопопа Аввакума», XVII в.).

Использование славянизмов в древнерусском языке было связано с содержанием того, о чем шла речь в произведении. Изложение событий светской жизни было тесно переплетено с религиозной идеологией: многие летописные рассказы создавались в религиозно-назидательных целях, многие светские лица причислялись к лику святых и т. п. И естественно, что как только автор заговаривал на религиозные темы, он обращался к тем средствам языка, которые ему уже были хорошо известны из церковных книг. Если речь шла, скажем, о перенесении тел святых, то почти всегда употреблялись глаголы с приставкой пре- (в окружении других славянизмов), например: «и створше праздникъ праздноваша свЂтло. и преложиша я [т. е. их, Бориса и Глеба] в новую црк̃вь» («Повесть временных лет»); если речь шла об избрании епископа или настоятеля монастыря, то, как правило, использовался старославянский глагол избьрати, а не русский выбьрати2, например: «б̃жиею же волею избранъ б̃ы(с) Иванъ пискупъ» (Галицкая летопись); когда Арсений Суханов в своем «Проскинитарии» говорит о переходе «юдоли плачевной» (долины плача)3, он употребляет глагол преити, говоря же о переходе ничем не примечательного гребня горы, он использует глагол переити. Сравните:
 

и соидутся обои, прешедъ Юдоль плачевную на одну дорогу в Вифанию и на Иорданъ...
 

а перешедъ гребень, стали на высокомъ мЂсте межъ горъ, на лужку.

Славянизмы нередко используются в составе устойчивых словосочетаний, сложившихся в церковнославянском языке, например: предъ богомь и предъ ч̃лвкы, вышьнии градъ и др. Эти словосочетания часто представляют собой перифразы4; так, о смерти писали: «д̃ша своя предаша в руцЂ б̃у» (Галицкая летопись), о сожжении: «огневи предаша» (там же). Устойчивые выражения типа на предълежащая възвратимъся или на предъреченая взидемъ, очень употребительные в церковно-книжных памятниках, используются тогда, когда авторы переходят к продолжению прерванного описания.

Естественно, что славянизмами богаты торжественные, эмоциональные описания, в которых речь идет о предметах, вызывающих восхищение или уважение: «мЂсто же то красно вЂдЂниемь. и устроено различными хоромы цр̃кви же бяше в немь предивна красотою сияющи. тЂм же [т. е. поэтому] угодно бъ(с̃) [вместо бысть, т. е. было] князю пребывати в нем» (Волынская летопись).

В современном языке многие славянизмы используются и для того, чтобы вызвать ироническое, насмешливое отношение к чему-либо. Некогда они звучали возвышенно, торжественно, но впоследствии стали звучать иронически: «Сначала меня поразило, особенно после Берлина, полное отсутствие просящих нищих. Думал, «во человецех благоволение». Оказалось другое» (В. Маяковский. Париж). Евангельское (Лук. 2,14) выражение во человецех благоволение употреблено явно не всерьез, а в шутку. В письменности Древней Руси, конечно, такого использования славянизмов мы не встретим: ирония средневековым произведениям мало свойственна. Но в XVII в. появляется сатирическая литература, распространявшаяся, по-видимому, в среде, далекой от духовенства. И вот здесь мы впервые встречаемся с использованием славянизмов в качестве средства пародии на церковную литературу. Одно из сатирических произведений, возникших в эту эпоху, направлено против пьянства. Оно имеет красноречивое заглавие «Служба кабаку» и пародирует текст из «Служебной Минеи». Сопоставьте эти два текста:
 

Благоугоден богови быв и возлюбен бысть, и живый посреди грешник преставися, восхищен бысть, да не злоба изменит разума его и лесть прельстит душю его, рачение бо злое губит добрая, и желание похоти пременяет ум незлобив.

«Служебная Минея»
 

Благоугоден пьяницам быв, живый посреде трезвых преставлен бысть жалством, восхищен бысть и с ярыжными на воровстве уловлен бысть, да злоба покрыет разум его и лесть пьянства превратит душу его. Рачение бо злое губит добрая, и желание похоти прелагает его в ров погибели.

«Служба кабаку»

Итак, мы кратко остановились на том, что вызывает употребление славянизмов в тех произведениях, язык которых существенно отличается от церковнославянского языка.

Избирательное использование славянизмов сочеталось в летописных и художественно-повествовательных произведениях с широким применением разговорно-бытовой лексики и фразеологии, не свойственной церковнославянскому языку. Эта лексика различна по происхождению: здесь и некоторые слова, унаследованные из общеславянского языка, и образования восточнославянской эпохи, и устные заимствования (из греческого языка, из тюркских языков и др.). Все эти слова попали в письменные памятники не книжным путем, а из живой речи. К числу таких слов, употреблявшихся уже в древнейших русских летописях и обозначавших различные предметы и явления повседневного быта, относятся, например, борона, мопотити, огородъ, гридь («воин, княжеский телохранитель»), конюхъ, лошадь, боровъ, лебеда, комузъ (т. е. «кумыс, напиток половцев», заимствовано из тюркских языков), борть («лесной улей»), деревня, погостъ («усадьба, поселок, место остановки князей во время объездов земель; место около церкви и кладбища»), теремъ, хоромъ («дом, строение»), порогъ, вЂжа («шатер, кибитка; башня»); гридьница («помещение для княжеских телохранителей»), бЂла («белка»), куна («куница; денежная единица»), перевЂсъ («большая сеть для ловли птиц и зверей, которая перевешивалась с одного шеста на другой или с одного дерева на другое»), перевЂсище («место, где устраивались перевесы»), коврига и др. Там же встречаем большое число устойчивых сочетаний, возникших в русской княжеско-дружинной среде и регулярно употреблявшихся разными летописцами. Вот некоторые из таких сочетаний: держати русскую землю («управлять русской землей»), сЂдЂти на столЂ (т. е. на княжеском престоле) дЂда своего и отца своего, Ђсти хлЂбъ дЂдьнъ («княжить в наследственной отчине»), въЂха со славою и честью великою, бишася крЂпко, поможе богъ, творити миръ («заключать мир»), прити (или ити) въ сторожЂхъ («прийти с передовым отрядом»), спожити голову, на свою голову, показати путь («изгнать»), ятися по дань («согласиться платить дань»), на щитъ дати (въдати) или възяти («в добычу отдать или взять»), сЂсти на щитЂ («сдаться»), възяти городъ копиемь, ловы дЂяти («охотиться»), исполчити дружину «поставить дружину в полном вооружении» и др. В состав таких русских словосочетаний изредка проникают хорошо известные славянизмы; так, описание отступления под натиском врага, как правило, вызывает употребление в летописном рассказе глагола движения с русским предлогом передъ или со славянизмом предь: «Саксини и Половци възбЂгоша... пере(д̃) татары» (Суздальская летопись); «...побЂгнуша предъ угры» («Повесть временных лет»).

К произведениям домонгольской литературы, наиболее богатым народной лексикой, относится «Моление» или «Слово» Даниила Заточника (XII или XIII в., списки XVI, XVII вв.) – по-видимому, княжеского дружинника или ремесленника, жалующегося своему князю на свою судьбу и молящего о помощи. Интересно, что свободно и постоянно используя народные (в том числе и диалектные) слова, этот образованный и начитанный человек употребляет в своем произведении и различные выражения из разнообразных книжных источников (Библии, сборника изречений «Пчела» и др.). Народная лексика используется в составе образных выражений, сравнений и т. п.

Приведем лишь два примера из множества возможных: Дивья за буяном кони паствити, а за добрым княземъ воевати («Моление Даниила Заточника», список XVI-XVII вв.), т. е.: «Хорошо за горой (или холмом) коня пасти, а за хорошим князем (т. е. под водительством, под защитой хорошего князя) воевать». Здесь употреблено два народных слова (дивья, буянь), не известных, судя по историческим словарям русского языка, другим памятникам письменности, но известных севернорусским говорам5. Эти народные слова соседствуют с книжным паствити. Народным исконно русским словом является, например, и слово дерюга («1. Грубая ткань из толстой льняной пряжи. 2. Перен. Плохая, грубая ткань, одежда (прост.)»6: Лучше бы ми в дерюзе служити тебъ, нежели в багрянице в боярстемъ дворЂ («Моление Даниила Заточника») («Лучше бы мне в дерюге служить тебе <т. е. князю>, чем в багрянице <драгоценной одежде багряного цвета> на боярском дворе»).

В более позднее время в повествовательных и публицистических произведениях начинают применять те выражения, которые сложились в «приказном» языке Московской Руси (см. далее). Например, сатирическая «Повесть о Ерше Ершовиче» начинается челобитной, в которой точно воспроизводятся многие языковые особенности этого вида деловой письменности. Сравните:

Жалоба, господа, нам на злого человека, на Ерша Щетинника, и на ябедника.

«Повесть о Ерше Ершовиче»

Жалоба г̃сдрь намъ на саседа своего на Стефана Купреянова.

«Московская деловая и бытовая письменность XVII в.». М., 1968; Челобитная 1649 г.
 

А нас, крестиян ваших, перебили и переграбили

«Повесть о Ерше Ершовиче»

И на(с̃),г(с̃)рь в улусе переимали и переграбили многи(х)

«Акты Астраханской воеводской избы», рукопись; Челобитная 1634 г.
 

Литературным и публицистическим произведениям зачастую придается форма деловых документов – челобитных (таковы челобитные Ивана Пересветова), войсковых донесений (такова «Повесть об азовском осадном сидении донских казаков», XVII в., написанная в форме донесения царю Михаилу Федоровичу), а в сатирической литературе XVII в. встречается и пародирование различных жанров деловой письменности (например, в «Калязинской челобитной», в «Сказании о роскошном житии и веселии», в «Лечебнике на иноземцев»).

На всю светскую повествовательную и историческую литературу русского средневековья и ее авторов может быть распространено высказывание известного историка русского языка Л. П. Якубинского, относящееся только к сочинениям Мономаха: «Автор писал по-древнерусски не потому, что не умел писать по-церковнославянски, а потому, что он хотел писать именно по-древнерусски»7.
 


1 Филин Ф. П. Лексика русского литературного языка древнекиевской эпохи. Л., 1949.

2 Белозерцев Г. И. Соотношение глагольных образований с приставками вы- и из- выделительного значения в древнерусских памятниках XI-XIV вв..  // Исследования по исторической лексикологии древнерусского языка. М., 1964, с. 171.

3 Юдоль плачевная – Кедронская или Иосафатова долина, отделяющая в Иерусалиме старый город от горы Елеонской (см. Смирнова О. И. Один случай энантиосемии. // Лексикология и словообразование древнерусского языка. М., 1966, т. 3, стлб. 1153). В Библии она упоминается в «Книге пророка Иоиля» (Иолил. 3.2, 12) как долина Иосафата (иудейский царь, см. III Цар. XV, 24; Матф. I, 8), где будут собраны грешники для совершения над ними страшного суда. Ср. также Пс. 83, 7.

4 Перифраза – выражение, являющееся описательной, распространенной передачей другого выражения или слова.

5 Словарь русского языка XI-XVII вв. Вып. 1-24. М., 1975-1999, вып. 3, с. 334; вып. 8, с. 52.

6 Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1992, с. 164.

7 Якубинский Л. П. История древнерусского языка. М., 1953, с. 16, 17.