Проверка слова:  

 

Речь книжная и речь разговорная

 

 

Дело, однако, не только в условности, традиционности орфографии. Разговорная речь отличается от книжной и по составу употребляемых слов и грамматических форм, по построению предложений. Об одном и том же часто пишут и говорят по-разному. В современной научной работе, например, напишут: «Этот вопрос нуждается в серьезном дополнительном изучении», а в беседе о том же самом скажут так: «Об этом надо еще хорошенько подумать». Вторая фраза так же неуместна в научной работе, как первая – в беседе.

Приведем похожие примеры из древней письменности. Многие жития святых отличались книжностью, возвышенностью языка. Однако наряду с этими житиями, сохранившимися, как правило, в сборниках церковного содержания, существовали более «простые» описания жизни тех же святых, сохранившиеся в летописи. Сопоставление этих жизнеописаний зачастую очень показательно. В «Житии Феодосия Печерского», дошедшем до нас в составе «Успенского сборника» (XII в.), а также в «Киево-Печерском патерике»1 (XIII в.), предсмертная воля Феодосия выражена в таком литературно обработанном монологе: «и о семьже молю вы и заклинаю, да въ неиже есмь одежи нынЂ въ той да положите мя тако въ пещерЂ идеже постьныя дни прЂбываахъ. ни же омывайте убогаго моего тЂла [вот о чем я прошу вас и заклинаю: в той же самой одежде, которая на мне сейчас, положите меня в пещере, где я пребывал в дни поста; и не омывайте убогого моего тела]». В летописи же (под 1074 г.) речь Феодосия более кратка и проста: «в ночь похороните тЂло мое».

Еще один аналогичный пример, на этот раз из более позднего памятника. В конце XV в. в Новгороде было создано «Житие Михаила Клопского». Язык этого жития, как и многих других памятников новгородской литературы, близок к живой речи. В XVI в. житие было существенно переделано, вернее, переписано по-церковнославянски боярином Василием Тучковым. Вот как выглядит в этих двух редакциях речь князя Дмитрия Юрьевича Шемяки.

Редакция XV в.: «Михайлушко! Бегаю своей отчины, збили меня с великого княжения».

Редакция XVI в. (тучковская): «Отче, моли бога о мне, яко да паки восприиму царствия скыфьтры: согнан бо есмь от своея отчины, великого княжения Московского! [Отче, моли бога обо мне, да снова возьму царский скипетр: я изгнан из своей вотчины, великого княжества Московского!]».

Вместо употребленного в редакции XV в. типично разговорного обращения Михайлушко (с суффиксом -ушк-, характерным для живой народной речи) в тучковской редакции находим книжную звательную форму отче (из живой русской речи и прежде всего из северных говоров звательная форма на протяжении истории языка была устранена). Развившимся в живой речи формам прошедшего времени глагола (збили) и винительного падежа личного местоимения (меня) соответствует у Тучкова книжный оборот согнан есмь, а вместо живой русской формы своей в тучковской редакции представлена книжная (старославянская по происхождению) форма своея. Кроме того, вторая речь по сравнению с первой расширена за счет книжных слов (паки, скыфьтр, восприиму); слово царствие содержит книжный суффикс -ствие.

Эти примеры иллюстрируют два вида устных высказываний, зафиксированных в древнерусских памятниках, – литературно обработанные и разговорно-бытовые. Последние и являются важным источником сведений о разговорной речи наших предков, на которой мы ниже остановимся подробнее. Но сначала несколько слов о книжных, литературно обработанных речах. Это специально написанные произведения ораторского искусства, вложенные автором в уста действующих лиц с целью их возвышения, прославления. Так древний писатель создавал образ «идеального героя». Эти речи сочинены в строгом соответствии с требованиями «литературного этикета»2. В обращении к Богу, например, неуместны были элементы бытовой, разговорной речи, зато широко представлены книжно-литературные слова и обороты. Например, Епифаний Премудрый вложил в уста Стефана Пермского такую молитву: «Боже и Господи, иже премудрости наставниче и смыслу давче, несмысленым казателю и нищим заступниче: утверди и вразуми сердце мое и дай же ми слово, отчее слово, да тя прославлю в векы веком [Боже и Господи, премудрости наставник, дающий разум, просветитель неразумных и заступник нищих, утверди и вразуми сердце мое и дай мне слово, отчее слово, чтобы я прославил тебя во веки веков]» («Житие Стефана Пермского»). Эта речь сознательно литературно обработана. Об этом свидетельствуют, например, уже знакомые нам повторения близких по смыслу или тождественных слов (Боже и Господи; слово, отчее слово), нанизывание однотипных синтаксических конструкций (мудрости наставниче и смыслу давче.., казателю... и заступниче...). Автор жития, несомненно, заимствует эту молитву из книжных источников: ее начало почти полностью повторяет начало молитвы, приписываемой Владимиру Мономаху и находящейся в более древнем памятнике – «Лаврентьевской летописи» под 1096 г.

Условные, трафаретные речи находим и в летописях: по воле летописца различные русские князья в сходных ситуациях (перед смертью, перед отправлением в поход) произносят речи, сходные между собой по форме и по содержанию.

Такие «олитературенные» монологи дают представление об ораторском искусстве средневековья, но не о живой бытовой речи. Однако в древних памятниках мы находим и записи речей совершенно иного характера – конкретных по содержанию и простых по форме. По записям речей в древних памятниках можно судить об устной речи, выработавшейся в крупнейших городских центрах (речь сельского населения в письменности почти не отразилась). Население древнего Киева было смешанным по составу: в столицу древнерусского государства стекались представители разных племен. Поэтому еще до возникновения письменности там, вероятно, начала складываться особая форма устной разговорной речи, в которой сглаживались различия отдельных сельских говоров. Такая форма речи носит название койне (от греч. koinh́ diálektoz – «общий язык»). Этим термином называют особую разновидность языка, служащую средством общения людей, говорящих на разных диалектах или на разных языках.

В киевском койне вырабатывалась хозяйственная, военная и юридическая терминология, нашедшая широкое отражение в летописях и других памятниках, возникших в разных местах Древней Руси. Воспроизводя бытовую устную речь своего времени, древний писатель стремился дать предельно достоверную картину действительности. Не абстрактно-моралистические рассуждения, а конкретные факты, призывы к конкретным действиям составляют содержание «неолитературенных» речей. Вот примеры, взятые из древнейших русских летописей: «ре(ч̃) ему Волга... погребъ мя. иди же яможе хочеши [сказала ему Ольга...: «Когда похоронишь меня, иди куда хочешь»]» («Повесть временных лет»); «и посла Игорь к Лаврови конюшого своего, река ему перееди на ону сторону [и послал Игорь к Лавру конюха своего передать ему: «переезжай на ту сторону»]» («Киевская летопись»).

Эти речи просты по форме и состоят почти сплошь из слов или форм, возникших у восточных славян: хочеши, перееди, сторону и др. В речах только одной «Повести временных лет» отмечено очень много слов с полногласием: бесперестани, отъ берега, бороти, боротися, вопоаъти, волость, воробьи, ворогъ, вороти, воротися, голова, городъ, деревяныи, колодникъ, дружину молотшюю, оборонили, осоромять тя, паволоки, паруса паволочити, перебороти, перевеземся, передатися, перейми, переступати, переяти, пойти переди, полонь, порази, середа земли, в сорочкЂ, сторона, в сторожЂхъ, схоронити, холопы, хоромовъ рубити, череви, черево, черес реку. Интересно, что, употребляя в прямой речи русское полногласное слово, древнерусский писатель нередко рядом, в авторском тексте, мог употребить соответствующее старославянское неполногласное, например: «и ре(ч̃) Володимеръ. се не добро еже малъ городъ около Киева... и поча нарубати мужЂ лучьшиЂ. о(т) Словень и о(т) Кривичь. и о(т) Чюди. и о(т) Вятичь. и о(т) сихъ насели грады [И сказал Владимир: «Нехорошо, что мало городов около Киева» ... и начал набирать мужей лучших от словен, и от кривичей, и от чуди, и от вятичей, и ими населил города]» («Повесть временных лет»). Подобного рода примеры говорят о том, что писавший считал русские слова более уместными в прямой речи, нежели старославянские, которые допустимы в авторском тексте.

Памятники письменности донесли до нас не только отдельные реплики, но и живой древнерусский диалог: «И нача гл̃ти ст̃ополкъ. останися на ст̃окъ [сокращение слова святокъ] и ре(ч̃) Василко. не могу остати бр(а)те. уже есмъ повелЂлъ товаровамъ [описка вместо товаромъ] пойти переди. Дв̃дъ же сЂдяше акы нЂмъ. и ре(ч̃) С̃тополкъ да заутрокаи брате. и обЂщася Василко заутрокати. и ре(ч̃) С̃тополкъ посЂдита вы сдЂ. а язъ лЂзу наряжю... и посЂдЂвъ Д̃вдъ мало ре(ч̃) кде е(с̃) бра(т̃). Они же рЂша ему стоить на сЂне(х̃). и вставъ Д̃вдъ ре(ч̃) азъ иду по нь. а ты брате посЂди [И заговорил Святополк: «Останься на праздник». И сказал Василько: «Не могу остаться, брат: я уже приказал обозу идти вперед». Давыд же сидел, точно немой. И сказал Святополк: «Хоть позавтракай, брат». И обещался Василько завтракать. И сказал Святополк: «Посидите вы здесь, а я пойду распоряжусь»... И, немного посидев, Давыд сказал: «Где брат»? Они же ответили ему: «Стоит в сенях». И, встав, Давыд сказал: «Я пойду за ним, а ты, брат, посиди»]» («Повесть временных лет»). Это отрывок из знаменитого рассказа об ослеплении Василька Теребовльского его братьями Святополком и Давыдом (1097 г.). Рассказ очень конкретен и драматичен; приведенный разговор между тремя братьями предшествует ослеплению и своей предельной достоверностью, реалистичностью усиливает напряженность и трагичность ситуации.

Бытовые речи вообще были одним из элементов реалистичности древнерусской литературы. Уже в древнейших летописях находим мы взятые из живой народной речи пословицы и поговорки. Так, вспоминая об аварах («обрах») – вымершем кочевом народе тюркского происхождения, летописец пишет: «и есть притъча в Руси и до сего дн̃е погибоша аки oбрЂ [И есть поговорка на Руси и до сего дн̃я: «Погибли как обры»] («Повесть временных лет»). В том же памятнике, в рассказе о событиях 945 г., сообщается: древляне, узнав, что Игорь повторно собирается взять с них дань, говорят: «аще ся въвадить волкъ в овцЂ, то выносить все стадо, аще не убьють его [Если повадится волк к овцам, то перетаскает все стадо, пока не убьют его]». В «Галицкой летописи» приводятся слова сотского Микулы, сказанные князю Даниилу, который уходит в поход против венгров: «не погнетши [т. е. не задавив, уничтожив] пчелъ. меду не Ђдать».

Конечно, памятники сохранили для нас далеко не все свойства и явления устной речи. Ничего не знаем мы, например, о ее интонации. Передавая реально звучавшую речь, писатель, несомненно, упорядочивал ее, делал более стройной и правильной, удалял из нее многие оживляющие элементы непосредственности, разговорности. Эти элементы в большей степени сохранились в тех случаях, когда писавшие вообще не стремились создать какого-либо сочинения, а просто фиксировали свои мысли, чувства, потребности и т. п. Это главным образом записки или письма бытового характера, которые никто не стремился сохранить. Тем интереснее их данные. Бытовую речь XI-XV вв. сохранили для нас записки и письма этого времени, написанные на бересте. Первые берестяные грамоты были найдены в ходе археологических раскопок в Новгороде в 1951 г. На начало 1998 г. корпус берестяных грамот имел следующий состав: Новгород – 808, Старая Русса – 26, Псков – 8, Смоленск – 15, Витебск – 1, Мстиславль – 1, Тверь – 5, Москва – 1, Звенигород Галицкий – 3, Старая Рязань – 13. А. А. Зализняк, исследовавший язык этих грамот, отмечал, что «берестяные грамоты занимают совершенно уникальное место в кругу памятников русского языка; с точки зрения близости к живой диалектной речи они образуют такой класс источников, который для XI-XIV вв. до открытия берестяных грамот практически отсутствовал»4.

Приведем два примера из ранней (XI в.) и поздней (конца XIV в.) грамот. Отрывок из сохранившейся части послания образованной женщины XI в. возлюбленному:

«...къ тобЂ тришьдъ а въ ею недЂлю цьтъ до мьнь зъла имееши оже еси къ мънЂ нь приходилъ а язъ тя есмЂла акы брать собЂ ци уже ти есмь задЂла сълюци а тобъ вЂдЂ яко есть не годьнъ аже бы ти годьнъ то из оцью бы ся вытьрьго притькль [(Я посылала) к тебе трижды. Что за зло ты против меня имеешь, что в эту неделю (или: в это воскресенье) ты ко мне не приходил? А я к тебе относилась как к брату! Неужели я тебя задела тем, что посылала (к тебе)? А тебе, я вижу, не любо. Если бы тебе было любо, то ты бы вырвался из-под (людских) глаз и пришел» (Новгородская грамота на бересте № 752; 24, стр. 229).

Житель древнего Новгорода по имени Григша пишет к Есифу: «Поклонъ о(т) грикши къ ieсифу приславъ онанья молви [далее текст испорчен] язъ ему о(т)вЂчалъ не реклъ ми есифъ варити перевары ни на кого и онъ прислалъ къ федосьи вари ты пивъ сЂдишь на безатьщинЂ не варишь жито [Поклон от Григши Есифу. Онанья прислал (человека или грамоту) со словами ...Я ему ответил: «Не велел мне Есиф варить перевары5 ни для кого». Тогда он прислал к Федосье: «Вари ты пиво. Сидишь на выморочном участке [и] не варишь ячмень»]» (Новгородская грамота на бересте № 3; 24, стр. 547). Надо полагать, что авторы писем довольно точно воспроизвели то, что они могли бы сказать в бытовом разговоре.

Отзвуки живой речи встречаем мы иногда в надписях на стенах старинных зданий, предметах или на полях объемистых рукописей, написанных по-церковнославянски.

На стене Софийского собора в Новгороде имеется, например, такая фольклорная не полностью сохранившаяся надпись, восходящая к языческой традиции: «...(ки)те пиро(ге въ) печи. гридьба въ корабли... перепелъка пар(е в)ъ дуброве, пост(ави) кашу, по(ст)ави пироге, тоу иди». «Ее метафорический смысл и местоположение в Мартирьевской паперти собора вблизи от гробницы архиепископа Мартирия позволяют связать этот текст с погребальным обрядом. Представления о покойнике в замкнутом пространстве гроба как гребной дружине (гридьбе) в корабле или как о пироге в печи, о покинувшей тело душе как о перепелке, парящей в дуброве, упоминание о поминальной тризне с ритуальными кушаньями («постави кашу, постави пироге...») и проводах на тот свет («ту иди») восходят, несомненно, к языческим истокам»6. Поэтому надпись была тщательно зачеркнута современниками, а чуть ниже надписи на стене Мартирьевской паперти тогда же была сделана запись:«усохните ти руки».

Иными причинами вызвано появление разговорных записей в рукописях. Устав от долгого переписывания, писец испытывает желание сообщить кому-нибудь о своем состоянии, но, не имея, по-видимому, собеседника, изливает свои чувства на полях рукописи – так, как он сделал бы это устно: «охъ знойно» – находим мы на полях «Шестоднева»7 XIV в.; «охъ тощьно» – на полях «Про/лога»8 XIV в.; «Охо охо охо дрЂмлет ми ся [т. е. дремлется мне]», – сообщает между делом писец «Служебника» XIII в.; «охъ охъ голова мя болить не могу писати а уже нощь лязмы [т. е. ляжем] спати», – вторит ему писец «Пролога» первой четверти XIV в.; та же жалоба – в приписке на «Ирмологии»9 1344 г.: «о г(с̃)и помози г(с̃)и поспЂши дремота непримЂньная. и в семь рядке. помЂшахся» (т. е. ошибся в этой строчке).

Писцы весьма непринужденно сообщают о самых различных вещах, но чаще всего о том, что они собираются делать в ближайшее время, о времени суток или о состоянии своего пера: «пойти на вечернюю» («Шестоднев», XIV в.); «поехати пить въ зряковичи» (там же); «поехати на гору къ с̃тЂ б̃ци молитися о свое(м̃) сп̃сении» (там же); «полести мыться» (там же); «пойти на заутрЂнюю» («Пролог», первая четверть XIV в.); «уже нощь... тьмно» (там же); «уже поздъно» («Пролог», XIV в.); «уже дн̃ь успе. а нощь пришла есть» (там же); «нощь успЂ а д̃нь приближися» («Паремийник»10, XIV-XV вв.); «погыбель перья сего» («Ирмологии», 1344 г.).

В «Прологе» первой четверти XIV в. находим такое весьма непосредственное высказывание: «како ли не обьестися исто (т. е. наверное) поставять кисель с молокомь». Основной текст, находящийся на том же листе, что и эта приписка, написан по-церковнославянски и содержит «Слово о исходе души и о восходе на небеса». Вот отрывок из этого сочинения: «И аще покаялася будеть. то избавится о(т) нихъ. и много запинания истязания д(ш̃)и от бЂсовъ идущи до н(б̃)си. посемь зависти ярости. гнЂва и гърдыни. срамословия и непокорьства. лихвы срЂбролюбия пьяньства. злопоминания. злопомысльния. ЧародЂяния потворъ. обьядения братоненавидиния. убийства тадбы. не(м̃)лсрдия [И если покается (душа), то избавится от них (от бесов) и от многих препятствий, чинимых бесами, и истязаний души, идущей на небеса, а также от зависти, ярости, гнева и гордыни, срамословия и непокорства, сребролюбия, пьянства, злопамятства и злых мыслей, чародейства, колдовства, объядения, братоненавистничества, убийства, воровства, немилосердия]». Очевидно, упоминание в числе грехов «объядения» и вызвало опасение впасть в этот грех.

Как видим, писцы, писавшие или переписывавшие рукописи на церковнославянском языке, оставили на полях своих рукописей замечательные своей непосредственностью записи бытовой древнерусской речи.
 


1 Слово патерик восходит к греческому слову path́r – «отец» (сравните русское наименование патерика – «отечник») и означает сборник религиозного содержания, состоящий из рассказов о подвижнической жизни церковных деятелей («святых отцов»).

2 Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. 3-е изд., Л., 1979, с. 80-82.

3 Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. М., 1995, с. 13; Лапшин В. А., Рождественская Т. В. Новые находки берестяных грамот в Твери в 1996 г. // Новгород и новгородская земля. История и археология. Новгород, 1997; Юрьев Б. Продолжение следует. Обнаружены фрагменты берестяной грамоты // «Независимая газета», 5 мая 1998 г.; Янин В. Л., Зализняк А. А. Берестяные грамоты из новгородских раскопок 1997 г. // Вопросы языкознания, 1998, № 3.

4 Янин В. Л., Зализняк А. А. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1977-1983 гг.). Комментарии и словоуказатель к берестяным грамотам (из раскопок 1951-1983). М., 1986., с. 93.

5 «Перевара – определенное количество пива или меда, поставляемое в качестве натуральной подати» (см. Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. М., 1995, с. 547).

6 Рождественская Т. В. Древнерусские надписи на стенах храмов. Новые источники XI-XV вв. СПб., 1992, с. 21.

7 «Шестоднев» в данном случае – богослужебная книга со службами на каждый день недели; «Шестодневом» называют также собрание произведений христианской литературы, разъясняющих и комментирующих библейский рассказ о сотворении мира в шесть дней.

8 «Прoлог» – это сборник кратких житий святых, поучений, назидательных рассказов, размещенных в порядке церковного календаря.

9 «Ирмолгий» – книга, содержащая церковные песнопения на всенощной (ирмосы).

10 «Парамейник» – книга, содержащая в себе паремии – отрывки из Ветхого или Нового завета, читаемые на вечернем богослужении (главным образом накануне праздника).