Проверка слова:  

 

Часть 4

 

Финское (суоми) Ruotsi, как уже сказано, значит «Швеция», ruotsalainen значит «швед»; так — в литературном современном финском языке. В народных говорах картина разнообразнее. Например, в севернокарельских говорах ruotsalainen выступает в значении «лютеранин, финн», карельско-олонецкое ruot't'ši значит «Финляндия», а также «финн, лютеранин», редко — «швед», тверское карельское ruot't'šalaińi — «финн», людиковское карельское ruot'š — «финн, лютеранин», «Финляндия, Швеция». Таким образом, в отличие от стандартного финского (а также идущего в его русле водского rōttsi «Швеция», эстонского Rootsi «Швеция», ливского rùot'š-mō «Швеция»), более периферийные, карельские, говоры проявляют любопытную настойчивость, преимущественно обозначая этим словом иной этнос и иное вероисповедание, и в восточном, в значительной степени православном, регионе этим словом обозначены внешние по отношению к нему финны, финны как лютеране. Между прочим, в саамском, диалекты которого разбросаны по скандинавскому Заполярью и нашему Кольскому полуострову, но в более раннее время были, как известно, намного южнее, особенно, если иметь в виду русский Север, соответствующее слово, объясняющееся как заимствование из прибалтийскофинского, обнаруживает как раз значение «русский, Россия; русский язык». Таковы норвежско-саамское ruoš'šâa, ruošša, кольско-саамское rŭǒššΑ, кильдинско-саамское rūšš(A). Это последнее значение представлено также исключительно в восточнофинских языках (куда слово, как полагают, было заимствовано из карельского или вепсского): удмуртское (вотякское) d´źut'š «русский», коми-зырянское rot´ś, rut´ «русский»182.

Я понимаю, что и в финноугроведении сильны свои стереотипы, но, взглянув свежим взглядом, мы все же едва ли имеем право отнести фиксацию как раз значения «русский, Россия» по всей финской периферии — северной и восточной — в разряд новых значений, как это, между прочим, делается и в только что использованном нами финском этимологическом словаре, где, в полном согласии с северной школой, речь идет о развитии значения «русский» из предшествующего «швед-варяг». Вряд ли это способно отменить наше убеждение в том, что периферия обнаруживает и сохраняет прежде всего архаизмы (слова, значения). Недаром сами же авторы финского этимологического словаря признают тот факт, что близкие формы со специальным значением «Швеция, шведский язык, швед» попали в те же саамские говоры с более поздней волной заимствований из финского или карельского; таковы саамские ruohta, ruossa, ruotta и др183.

Заслуживают внимания данные пермских языков, где лексика этого корня — коми роч «русский», удм. зуч «русский» — столь однозначна семантически. Эти пермские названия русского возводятся еще к общепермскому *гоč´, которое объясняется заимствованием из прибалтийско-финского, а именно — из уже известного нам названия «жителя Скандинавии» — фин. Ruotsi «Швеция» или его древней формы184. От внимательного глаза, однако, не может ускользнуть заминка, возникающая оттого, что засвидетельствовано только значение «русский», а не «*житель Скандинавии», почему пытаются прибегнуть к компромиссу буквально в том смысле, что «первоначально слово *roč´ в пермском языке-основе могло обозначать прибывшего из других краев чужеземца...»185. Все-таки немаловажно знать при этом, что, как полагают специалисты, прапермская общность распалась около VIII-го века. Произошло это вследствие экспансии на Волгу тюркских народов и вызванного ею переселения предков коми дальше на север уже с VI—VII веков186. Генезис прапермского *roč´ «русский» разумно датировать, таким образом, временем до расселения и ставить его появление, как и появление родственной (или предшествующей ему) западно-финской формы *rōtsi, в связь с формами, существование которых на Юге к VI—VII векам, по-видимому, уже реально. Я предполагаю распространение к этому времени не только в собственно Северном Причерноморье, но и у славян Подонья и Поднепровья форм, предшествующих историческому Русь, южных по происхождению (см. об этом выше). С одной стороны, это формы, уже практически тождественные историческому, письменному Русь, — *russi, с упрощением первоначальной группы согласных и ассимиляцией,, но, с другой стороны, определенное время могли держаться более архаичные формы с аффрикатой *ruksi (см. о них выше) или *rutsi, последнее — уже как бы на полпути к ассимиляции (оба согласных — смычный и щелевой — уже зубные). Вот из такой исторически вполне реальной праформы в языке древнейшей славянской Руси могли быть получены при контактах где-то не севернее Верхнего Поднепровья формы вроде празападнофинского *rōtsi. Прадревнерусское *rutsi, которое должно было трактоваться как *routsi, с дифтонгом (в противном случае мы имели бы *Ръсь, а не Русь), вполне могло отразиться в виде финской формы с *ō долгим в корне187.

Вообще, что касается консонантизма исходной формы нашего названия Русь, тут еще не все сказано и уточнено из того, что может быть уточнено и сказано, дабы полнее раскрыть для нас праисторию важнейшего слова нашего языка. Во-первых, наше внимание — в связи с вопросом о реконструкции древней формы имени Русь — привлекает одно расхожее мнение, продиктованное, так сказать, «лучшими побуждениями», а именно: наше Русь не может быть из финского Ruotsi, иначе у нас было бы *Руць. Это, конечно, не так; для древней эпохи вполне допустимо предположить развитие *Rutsǐ>*Rusь — абсолютно так же и в тех же условиях, как это имело место в истории этимологически неродственной формы русый «светлый, светловолосый» <*roud-so-, ср. сюда же рудый «рыжий», значит, смычный элемент пред -s- мог выпасть. Но для нас важно, что он здесь точно был, ведь иначе сработало бы славянское правило перехода s>x после и, то есть иначе должно было получиться из *rusъ>*ruxь в значении «светловолосый», но такой формы нет, что дает повод для внутренней реконструкции в этом слове этимологического d, а это, в свою очередь, поддерживается и внешним сравнением (этимологией). Эта аналогия нам потребовалась, чтобы прийти к закономерному заключению о том, что и в имени Русь был когда-то смычный согласный перед -с-, в противном случае оно не уцелело бы, и страна и народ назывались бы *Рушь (из *Рух-ь). Значит, Русь получилось из древнего *Rutsь (дальнейшая его предыстория на Юге уже дана у нас выше).

И выходит, что встреча прадревнерусского *Rutsь и празападно-финского *rōtsi вполне возможна и во времени и в пространстве. Только у этой встречи совсем другой смысл, а главное — совсем иное направление, чем то, которое принимают вот уже много лет. С юга на север шла и распространялась эта форма. Шла вместе с нарастающими известиями о Юге и о людях Юга, а с ними — и о людях Севера, тех же варягах-скандинавах, которые с Югом связали свою судьбу и, став известными как таковые, не раз возвращались через финские леса, реки и заливы в свою Скандинавию. Этим своим взглядом лингвиста на общий предмет я хотел бы пополнить то, что известно историкам, обращая при этом внимание на то, что лингвистический комментарий позволяет непротиворечиво охарактеризовать роль варягов, их место в истории нашего Севера и Юга, известное хорошо историкам и до нас, но без углубленного лингвистического комментирования все же плохо понятное и мнимо противоречивое. Вот, пожалуйста, во-первых, хорошо знакомое из письменной истории летописное известие о двух разных даннических регионах — северном и южном: Въ лЂто 6337 (859). Имаху дань Варязи изъ заморья на Чюди и на СловЂнехъ, на Мери и на всЂхъ КривичЂхъ; а Козари имаху на ПолянЂхъ, и на сЂверЂхъ, и на ВятичЂхъ... — Четко наличествует (первоначальная) связь варягов только с Севером, а не с Югом, который в летописи практически одновременно назван Русью (фиксации в письменности должно было предшествовать более раннее употребление в устной речи). Во-вторых, вскоре после описанного времени устанавливается контакт варягов и с более южной Русью, вплоть до изменения самоназвания этих варягов, что отметила летопись и правильно оценил вдумчивый историк: «После того как Олег утвердился на Руси, его варяжские воины взяли себе новое название («прозвашася русью»), что подтверждается и другими источниками, т.е. выступали не как завоеватели, а, наоборот, ассимилировались, были поглощены окружающей средой»188. Чтобы не оставалось никакой неясности, историк в другом месте солидаризируется еще раз «с известием Повести временных лет» о принятии варягами названия русь в Киеве»189. Правда, к сожалению, и в науке, и в научной общественности имеют обыкновение великолепно уживаться факты и умение не видеть эти факты, что называется, с короткого расстояния, в упор. Тем более, когда речь идет о действительно трудном вопросе, каковым всегда был варяжский вопрос, включавший и броское, эффектное сравнение форм, и затуманенную неясность переходов, связи между ними. Именно развеиванию застоявшегося тумана посвятили мы свои усилия, в чем нам помог благодатный Юг, скрывающий еще немало загадок, но щедрый и на отгадки иных, казалось бы, до сей поры неприступных загадок.

Вот одна из них, занимающая не последнее место во всей русской проблеме, и ради нее мы вернемся к началу повествования — на Юг, в Крым. «А ныне на предняя возвратимся», как говаривали наши древние книжники. В Житии Константина Философа (гл. VIII) читаем, как наш святой по прибытии в Херсон (Корсунъ) совершил немало достопамятных дел, в том числе и как филолог и библиофил: научился «жидовьстЂи бесЂдЂ», поразив этим одного местного «самарянина». Но самое для нас, быть может, замечательное, что он «обрЂте же тоу evarrelïe и ψáлтирь русьскыми писмены писано, и чловЂка обрЂтъ глаголюща тою бесЂдою...»190. Это место, внешне прозрачное (русские письмена! — казалось бы, куда уж яснее...), породило в умах ученых немалую смуту и на долгие времена. Сразу родились естественные сомнения: что это могли быть за русские письмена в 860-м году, то есть до того, как сам Константин Философ, как доподлинно известно, сложил буквы и перевел для славян священные книги? В середине XIX века, когда серьезно обсуждался варяго-русский вопрос, задумались и над возможностью того (Шафарик), что слово русский в ЖК относится «не к славяноруссам, а к варяго-руссам в Таврии, преемникам готского богослужения. Русские письмена здесь надо разуметь в смысле готских...»191. И для других ученых немецкой школы «не оставляло сомнения», что святой Константин-Кирилл нашел книги, принадлежавшие крымским готам192. Но ведь гóтов Константин знал отдельно и специально назвал как добрых христиан в перечне народов во время своего венецианского диспута! О варягах же и думать неудобно, ибо на тот год их призвание еще не состоялось даже на словенсконовгородском Севере... Это и понимали в дальнейшем наиболее осмотрительные из норманистов, которые, как Шахматов, признавали соответствующее место ЖК загадочным, и единственное, против чего они выступали уверенно, это реальность докирилловских славянских переводов евангелия193. К сожалению, третья возможность (не германское и не славянское) даже не была долгое время выдвинута194, поэтому продолжение поисков шло на прежних двух направлениях, кажется, в одинаковой степени обреченных на неудачу, будь то предположение о встрече Константина Философа с тмутараканским русином195, или догадка о западнославянском источнике известий ЖК о русских письменах196, или даже вольный домысел о полянской, киевской, украинской принадлежности письмен197. Впрочем, последний автор мудро заключает, что «все дело можно было бы окончательно решить, если бы можно было знать точно, как понимать слово «русский» в половине IX века»198. В таком случае уместно было бы развить дальше робкую мысль о том, что в Житии Стефана Сурожского идет речь о крещении некоего «русского князя» в Крыму уже в конце VIII века199, которого, разумеется, нет нужды поспешно зачислять в славяне или русские. Вообще, если вдуматься, у нас в сущности нет сколько-нибудь веских доводов, которые склоняли бы нас принять ответственное заключение, что в Херсонесе наличествовали к моменту приезда туда Константина Философа славянорусские жители. С другой стороны, нам все же известно наличие в Крыму кирилломефодиевских и более ранних времен народности с именем Рос, в чем нас убеждают, разыскания наших древников (историков, археологов), кратко упоминаемые у нас выше. Ситуация, когда в том же Крыму имеется этнос под названием Рос/Рус, а славянской Руси практически еще нет, не должна нас шокировать; речь идет о вполне жизненной, переходной ситуации. Поэтому имеет смысл проявить осторожность в трактовке местного, крымского населения второй половины IX века, не настаивая на односторонней дефиниции его этнической принадлежности в духе старых критериев (германцы, славяне), но и не отчуждая у них и евангелия «русским письмом», во-первых, потому что этническое содержание местного термина «русский» могло быть другим, не обязательно привычным для нас, во-вторых, потому что по ряду признаков и христианство, и письменность пустили в городском центре Херсонеса корни, причем, возможно, еще задолго до прибытия туда святых братьев. В сельской местности картина, понятно, была другая, буквально в двух шагах от Херсонеса, у фульского племени, Константин Философ вынужден был заниматься миссионерской деятельностью, искоренять священное дерево язычников, в Херсонесе его окружает своя привычная духовная, христианская, среда, где чтут память священномученика Климента, папы римского. В Сказании об обретении мощей св. Климента фигурирует бесспорный туземец, носящий местное имя-Дигица и знаток местного климата, но, к тому же, благоверный христианин. Другой местный житель, тоже христианин, владел «русской беседою». Назовем их пока условно тавроросами. В городе, очень давно освоенном греками, их не могло быть много, Константину понадобилось «найти» такого местного знающего человека (и чловЂка обрЂть). Как это бывает, креститься могла раньше «верхушка» тавроросского населения, к тому времени привлеченная, наверное, жизнью греческого христианского города. Племенная верхушка, еще н6 успевшая позабыть традиции древнего таврского жречества, могла иметь в своем культурном арсенале местное подобие письменности. В свое время мне уже пришлось столкнуться с тем, что обычно криво толкуемое слово ΣΑΣΤΗΡΑ древней Херсонесской гражданской присяги возможно идентифицировать как генетически индоарийское (праиндийское) со значением «священный свод». Высокий культ местной таврской богини Девы у греков-херсонеситов позволяет допустить, что эти местные культурные начатки никогда не истреблялись и досуществовали до великой смены религий. Письменности тавров мы не знаем, она, видимо, окружалась тайной, не открывалась непосвященным и так и погибла, не оставив следов. Но, может быть, Константин Философ был счастливее нас и нашел то, что от нее тогда еще сохранялось и даже было применено для христианских целей. Он застал и письменность, и ее носителей, тавров его времени, «глаголющих тою ( — «русскою») беседою». Вообще ничего невозможного в предположении о существовании когда-то таврской (тавроросской) письменности нет. Ее последующее исчезновение и забвение ставит ее в один ряд с другими начальными христианскими письменностями, которые, попав в какие-то неблагоприятные условия, перестали существовать. К тому же, примеры этого известны в том же циркумпонтийском региона Так, Иоанн Златоуст в IV-ом веке сообщает в одной проповедк скифы, как и сарматы, и фракийцы перевели святое писание на свой язык200. Современной науке неизвестно ни одной строчки связного текста на скифском и сарматском языках практически ничего не сохранилось и из фракийской письменности. Кроме того, мы знаем, что в позднеантичное и раннесредневековое время объем понятия «скифский» был очень расплывчат, в него могли входить и другие остаточные языки и этносы региона.

Вопрос о «русьских письменах» принято до сих пор считать нерешенным, а само место это в ЖК окружают сомнениями. Обращают, например, внимание на то, что Константин Философ в своей речи на диспуте с треязычниками в Венеции 867-го года «обошел полным молчанием» народ, пользовавшийся «русскими письменами». По словам С. Б. Бернштейна201, на это впервые указал А. И. Соболевский. И все же, я думаю, высокоуважаемые ученые ошибаются. Константин Философ назвал этот народ. Среди «многих родов», «книгы оумЂюща и богоу славоу въздающа своимъ зы-комъ кождо» (ЖК, гл. XVI) упомянуты Тоурси (они же Toypcïu), в перечне народов между обрами (аварами) и козарами. Это несколько темное имя иногда пытались эмендировать, а вернее — попросту заменить на другое, более «понятное»; так появилось чтение «турки» в русском переводе паннонских житий: «...Мы же знаем многие народы, что владеют искусством письма и воздают хвалу богу каждый на своем языке. Известно, что таковы: армяне, персы, абхазы, грузины, согдийцы, готы, авары, турки, хазары, арабы, египтяне, сирийцы и иные многие»202. Этноним турки, обретающий в комментариях к переводу вид (или значение) «тюрки», обосновывается там еще дополнительно переводом житийного соугди как «согдийцы» и идентификацией последних с жителями Согда в Средней Азии и довольно отдаленным (в плане культурной географии) фактором приспособления согдийского письма к тюркскому языку203. Это, однако, в свою очередь, вызывает сомнения у нас, поскольку проще (да и убедительнее) оставить все, в основном воздержавшись от эмендации. Так поступают, между прочим, некоторые переводчики, оставляющие проблематичное имя, как в тексте. Ср. немецкий перевод Шютца: «...Sugder, Goten, Awaren, Tursier, Chasaren...»204. Характерно здесь внимание переводчика к крымскому региону: «Готы и сугды населяли Крым»205; из чего явствует, что Шютц понимает под сугдами не далеких сощийцев, а жителей Сугдеи-Судака, и это кажется правильным. Точно так же в хорватском издании: «...Sugdi, Goti, Obri, Tursi, Hazari...»206, с добавлением, что «имена некоторых народов не идентифицированы».

Отдав предпочтение консервации, а не эмендации, мы получаем возможность опереться в своих дальнейших рассуждениях именно на реальное написание слова: Тоурси, Тоурсïи, Тоур’си, Тоуръси. Часть вариантов, как видим, говорит о сокращенном как бы написании слова, что и позволило, как кажется, реконструировать *Тауро-руси «тавро-русы», выше принимаемые нами как бы условно. Таков наш вариант разгадки этнического субъекта одного из кирилло-мефодиевских преданий. Может статься, что чтение наше послужит и русской проблеме в целом, хотя пока что, признавая его условность, мы попытаемся продумать и обосновать его филологическую базу в широком смысле слова. Сюда имеют отношение прежде всего лингвистические моменты чтения и реконструкции.

Наше вышеназванное прочтение *Тауро-руси есть не более как экспликация местного этнического имени, которое по-гречески могло звучать как *Ταυρο-ρως. Реальность подобного наименования мог бы подтвердить пример Ταυ̃ροι καί ‘Ρω̃σοι, что-то вроде «тавры-росы», обозначение племени, жившего к северу от дунайского устья, близ Ахиллова Бега (то есть Тендровской косы), согласно комментариям Евстафия к Дионисию207. Комментарии написаны довольно поздно (XII век), но восходят к реалиям гораздо более раннего времени. Выше мы уже касались вопроса о названии тавров и Таврики, пришлого из Греции, ср. греч. ταυ̃ρος «бык»208. В языках северопричерноморско-таврического региона исконно родственная ему форма нам пока неизвестна, так что возможно, что активизация форм типа Ταυ̃ροι и сочетаний с ним применительно к местному населению (ср. более известное Ταυροσκúαι, тавроскифы, в частности, о Руси) в немалой степени вызвана мощным греческим культурным влиянием. Формы, этимологически родственные греческому rav/w;, представлены в основном в языках, расположенных на запад и на север от Черного моря: русск. тур, слав. *turь, литовское taũras «буйвол, тур», др.-прусск. tauris «зубр», латинское taurus «бык», ирландское tarb то же209. Недостаточно ясно, относится ли сюда Таурсана, название города в Крыму, у ал-Хваризми210; что касается чтения Саурсана211, то повторяется все та же аргументация pro и contra, с которой мы ознакомились выше, в случае транслитерации Артания, поэтому нет надобности повторяться. Если бы восточные славяне рано заимствовали греческое имя тавров, оно имело бы форму *тур, с естественной монофтонгизацией дифтонга au/ou. Ср. цслав. моуринъ «негр» из греч. Μαυ̃ρος или лат. maurus. Но для нас это не более, чем аналогия, полезная тем, что, судя по тому немногому, что мы знаем, субстратные языки Северного Причерноморья были монофтонгизирующими языками (местный иранский и индоарийский). Так что, если иметь в виду местную туземную форму занимающего нас этнонима, ею могла реально быть *tur-ros- или *tur-rus-, форма гибридная, при условии слишком очевидных греческих импульсов, многократно указанных выше (для первого компонента). Второй компонент, как мы знаем, местный, исконный, его семантическая понятность сохранялась, видимо, долго («белый»). Мне кажется, одним из последних отголосков полнозначного лексического значения корня *ros/*rus- «белый», в том числе в составе сложения *tur-rus- «Тур светлый», прозвучало имя тюркского племенного вождя Τούρξανος, где-то в северокавказских или донских, приазовских степях принимавшего, согласно Менандру Протектору, византийское посольство. Слишком явно здесь наличие греческого ξανός «светлый, светловолосый», калькирующего *tur-rus- как Τουρ-ξανος.

Итак, кирилломефодиевское Тоурси может отражать дославянское название северопричерноморского народа *tur-rus-. Это название, особенно в форме Тоурси (ЖК), затемненное до нечитаемости для сегодняшнего читателя и даже исследователя, после незначительной реконструкции обретает вновь минимальную понятность. Связь этнонима *tur-rus- и «русских» письмен была, возможно, понятна Константину философу тогда в Корсуни (Херсонесе), и он мог иметь в виду именно ее в Венеции через несколько лет. Мы вынуждены работать с реликтами, часто — прошедшими через иноязычный фильтр (или фильтры). Одним из таких сложных реликтов может быть племенное название тиверцы (тиверьци), уже непосредственно входящее в собственно древнерусскую этнонимию. О тиверцах писали и думали разное. Д. И. Иловайский, например, смело отождествлял их с тавроскифами212, что, хотя и неверно с нашей точки зрения, все же свидетельствует о немалой интуиции ученого. После всего того, что обсуждали мы выше, интересны наблюдения Маркварта, который пишет: «... ясно, что Турси (ЖК, гл. XVI. — О.Т.), расположенные между аварами и хазарами, географически точно соответствуют летописным тиверцам. Форма имени указывает на перевод с греческого: Τύρσοι==слав. *Turci»213. Греко-славянские отношения видный немецкий ориенталист охарактеризовал, пожалуй, не совсем точно, иначе мы бы имели в паннон-ском житии форму *Tvpcu, а не реально засвидетельствованную Тоурси, но отождествление Тоурси и тиверьци весьма любопытно. Что касается отнесения сюда же имени тюрок/турок, то это предвосхищает одну из современных этимологии, хотя и расходится с формой и значениями византийского Τουρκοι, как, впрочем, и со славянскими (древнерусскими) передачами этого восточного этнонима. Кто были тиверцы, так до конца и не ясно, потому уместно будет потом обратиться к археологу-специалисту214. Мысль об их тюркской принадлежности побудила И.Г.Добродомова объяснить и их племенное название из тюркского (чувашско-булгарского) tüürik, варианта к türk215. Но все-таки при этом мы — как минимум — теряем перспективную связь Тоурси и тиверьци, которая заслуживает дальнейшего осмысления. Роль тюркского, и даже, возможно, бул-гарского, вполне сводится к посредству, которое могло выглядеть как: *tur-rus- (*Ταυρο-ρως) → *tyvyrs — тиверьци (исход вторично осмыслен как славянский суффикс). В результате мы вновь возвращаемся к нашим исходным формам *tur- и *rus-, которые обе не безразличны для нашей Руси и, к тому же, так связаны между собой, — гораздо теснее, чем это можно представить себе в наше время. Грубость военных обычаев, морские набеги на Византию, близость мест проживания — все это накрепко роднит тавров и понтийских росов в представлениях византийцев уже в IХ-ом веке216. От них еще далеко до исторической Руси, с той разницей, что поначалу было одинаково до нее далеко — и от «тавров» и от «росов». Собственно говоря, и в последующие века на византийском Юге едва ли не более стабильна тенденция переносить на днепровскую Русь имя тавров и таврос-кифов. Важно не преуменьшать возможности того, что, помимо этих последних литературных форм, на северных побережьях Черного моря жили местные обиходные варианты или — вариант. Из наших наблюдений вытекает, что реально им могла быть форма *tur-. С юга же неуклонно ширилась и входила в обиход форма *rus-, откуда, в конце концов, и утвердилась Русь, название, понятие и самосознание, за ними стоящее. Зрел и другой вариант, который не состоялся. Сейчас для нас, может быть, важнее всего, что он тоже зрел на ранее цивилизованном Юге, а не на отсталой северной окраине, — вот, что, пожалуй, самое важное, как дополнительный аргумент этого главного направления — с Юга на Север, а не наоборот. Второй вариант (тавры, тавро-русы, *туро-русы) оказался приглушен и предан забвению, хотя я почел своим долгом указать и на него — на то, что он мог реально оказаться для нас первым и единственным названием нашей Родины, и тогда шла бы речь о великой стране *Турь или *Тури́я. Сейчас это звучит как абстрактная теория, да и вообще нам не так давно запрещали «писать историю в сослагательном наклонении»217. Но что же в таком случае называется моделированием и так ли уж оно неуместно в исторической науке? И разве оно не стόит несколько бόльшего внимания с нашей стороны, если именно на этом пути, идя по следам Руси Азовско-Черноморской, как и Руси вообще, мы тем самым расширяем аргументацию в пользу своего решения более чем двухвекового вопроса науки о Руси.
 


182 Все перечисленные сведения см. Itkonen E., Joki A.J. Suomen kielen etymologinen sanakirja. IV. Helsinki, 1969, c. 875—876.

183 Там же.

184 Лыткин В. И., Гуляев Е. С. Краткий этимологический словарь коми языка. М., 1970, с. 243.

185 Там же.

186 Серебренников Б. А. Пермские языки. — Лингвистический энциклопедический словарь. Гл. ред. В. Н. Ярцева. М., 1900, с. 371.

187 ср. в принципе о такой стадии Enrietti M. Il protoslavo *´ä e la monottongazione di *ai. — Symposium Balticum. A Festschrift to honour professor V. Rūķe-Draviņa. Hamburg, 1990, c. 64, с литературой.

188 Ловмяньский. Русь и норманы. М., 1985, с. 142.

189 Ловмяньский. Русь и норманы. М., 1985, с. 176.

190 Лавров П. А. Материалы по истории возникновения древнейшей славянской письменности. Л., 1930 (=Труды Славянской комиссии, т. I), с. 11—12.

191 Лавров П. А. Материалы по истории возникновения древнейшей славянской письменности. Л., 1930 (=Труды Славянской комиссии, т. I), с. XI.

192 Marquart J. Osteuropäische und ostasiatische Streifzüge. Ethnologische und historisch-topografische Studien zur Geschichte des 9. und 10. Jahrhunderts (ca. 840—940). Leipzig, 1903, с. 389—390.

193 Шахматов А. А. Рец. на кн.: В. Пархоменко. Начало христианства Руси. — Журнал министерства народного просвещения, август 1914, с. 346—347 (Критика и библиография).

194 Вряд ли возможно связывать эти сведения ЖК с хазарским письмом, как строят догадки некоторые востоковеды, ср. Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., 1900, с. 153. Ни в малейшей степени не выглядят, наконец, конъектуры вроде сурьский «сирийский» (так Вайян, Якобсон).

195 Пархоменко В. А. Начало христианства Руси. Очерк из истории Руси IX—X вв. Полтава, 1913, с. 52—53.

196 Никольский Н. К. К вопросу о русских письменах, упоминаемых в Житии Константина Философа. — Известия Отделения русского языка и словесности, т. I, кн. 1, 1928, 29.

197 Оriенко I. I. «Руськi» переклади в Херсонесi в 860 року. — Юбiлейний збiрник на пошану акад. Д. Й. Багалiя. Киïв, 1927, с. 366.

198 там же, с. 359.

199 Fermeglia G. Razmišljanja o starim slavenskim azbukama. — Slovo 36, 1986, c. 71 и сл. (=Tisuću i sto godina od smrti Metodijeve. Ćirilometodsko kulturno-književno nasleđe u Hrvata).

200 Ebert M. Südrusslsnd im Altertum. Bonn und Leipzig, 1921, S. 109.

201 [Бернштейн С. Б.] Предисловие редактора. — И. Е. Можаева. Библиография по кирилло-мефодиевской проблематике 1945—1974 гг. М., 1980, с. 16.

202 Сказания о начале славянской письменности. Отв. ред. В. Д. Королюк, перевод и комментарии Б. Н. Флори. М., 1981, с. 89.

203 Сказания о начале славянской письменности. Отв. ред. В. Д. Королюк, перевод и комментарии Б. Н. Флори. М., 1981, с. 136.

204 Schütz J. Die Lehrer der Slawen Kyrill und Method. Erzabtei St. Ottilien, 1985, s. 72.

205 Schütz J. Die Lehrer der Slawen Kyrill und Method. Erzabtei St. Ottilien, 1985, s. 133.

206 Žitja Konstantina Ćirila i Metodija. Preveo i protumačio J. Bratulić. Zagreb, 1985, с. 77.

207 Латышев В. В. Scythica et Caucasica. Известия древних писателей греческих и латинских о Скифии и Кавказе. Т. I. Греческие писатели. СПб., 1893, с. 194.

208 см. о нем Chantraine P. Dictionnaire étymologique de la langue grecque. Histoire des mots. T. IV—1. Paris, 1977, p. 1096—1097.

209 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Изд. 2-ое. М., 1986—1987, т. IV, с. 122.

210 Грицков В. В. Русы. Часть 2. Исчезнувший материк. М., 1992, с. 26.

211 Калинина Т. С. Сведения ранних ученых арабского халифата. М., 1988.

212 Иловайский Д. И. Разыскания о начале Руси. Изд. 2. М., 1882, с. 286.

213 Marquart J. Osteuropäische und ostasiatische Streifzüge. Ethnologische und historisch-topografische Studien zur Geschichte des 9. und 10. Jahrhunderts (ca. 840—940). Leipzig, 1903, с. 191.

214 См.: Федотов Г. Б. Тиверцы. — Вестник древней истории 1952, № 2, с. 250 и сл.: относит тиверцев к коренному славянскому населению Поднестровья; их городища — на месте более древних, в частности скифских, поселений; показателен необычайно высокий уровень использования лошади в быту.

215 Добродомов И. Г. Два булгаризма в древнерусской этнонимии. — Этнонимы. М., 1970, с. 160 и сл.

216 Васильевский В. Г. Русско-византийские исследования. Вып. 2. Жития св. Георгия Амастридского и Стефана Сурожского. СПб., 1893, с. CXLIX, 66—67; Талис Д. Л. Росы в Крыму. — Советская археология, 1974, № 3, с. 88; Голубинский Е. История русской церкви. Т. I. Период первый, киевский или домонгольский, первая половина тома. Изд. 2-ое. М., 1901, с. 41.

217 А пессимизм нашептывает: случись так, мы давно уже имели бы дело с норманистским учением о происхождении имени нашей страны от имени скандинавского бога Тора...