Проверка слова:  

 

Конкурсные публикации

 

Milles Routes a Faire

31.01.2013
Ирэн МакГроул

Франция всегда говорила со мной бархатисто-хрипловатым пронзительным голосом Матьё, вокалиста одной не очень известной команды из Тулузы. Я не понимала, почему он поет на английском и, судя по названию группы, так бредит Аляской, но всё же верила ему больше, чем туристическим буклетам и фильму «Амели». Я не хотела той Франции, что будет, подобно эксгибиционисту-спекулянту, распахивать свой плащ и предлагать духи, вино, сыры пятисот сортов, модельную одежду и атмосферу вечного праздника, но в середине октября всё же оказалась в экскурсионном автобусе, к колесам которого липла уже не первая тысяча километров, разделяющих Брест и Париж.

Казалось бы, всего каких-то несколько часов назад мы покинули Германию, а Франция уже приветливо махала нам крыльями ветряных мельниц, диссонирующих с нежными облаками светло-розового рассвета. Встретила меня она, как и полагается, крепким ароматным эспрессо и круассаном с шоколадом, которые я на ломаном французском заказала на ближайшей к границе автозаправке. Это приободрило меня настолько, что я перестала переживать насчет того, что Париж увидит меня ненакрашенной да и вообще порядочно помятой после ночи в автобусе.

Парижу, и в самом деле, было наплевать. Он только-только просыпался и потихоньку выгонял на заставленные цветами балконы зевающих французов, а их машины – на паутину узких улиц.

Утреннее солнце никак не шло этому городу. В его свете Moulin Rouge казалась безликой и осиротевшей, а улица, на которой кроме знаменитого кабаре и секс-шопов, казалось, не было ничего, до безобразия унылой.

Впрочем, ранний час не был помехой для орудующих на Монмартре наперсточников, музыкантов и маскирующихся под статуи тучных и не очень доброжелательных дядечек. Лавируя в плотном людском потоке, я добралась-таки до подножия Sacré Coeur и бросила взгляд вниз – город напоминал море практически бесформенных серых кусков бетона. Вдали угловатой подростковой пародией на Стоунхендж маячил новейший район Парижа – Дефанс. Я решила, что умирать пока рано, хотя Париж я вроде бы и увидела.

Anvers кишела калеками, выставлявшими напоказ свои уродства, чтобы получить денег. В сочетании с низкими слабо освещенными тоннелями и переходами, выложенными безрадостно-больничного белого цвета плиткой, это создавало поистине гнетущее впечатление. Рассеять его не удалось даже милому не то зайцу, не то кролику, который с наклейки на двери предупреждал: «Ne mets pas tes mains sur les portes, tu risques de te faire pincer très fort». Ниже эта фраза дублировалась на четырех языках, правда, уже в менее трогательных выражениях; на немецком, должно быть, это звучало и вовсе ужасно. Выходя из метро, я думала, что люди выставляют своё уродство напоказ ради какой бы то ни было подачки не только там.

Гид быстрыми шагами направлялась к Эйфелевой башне, дирижируя нами при помощи багета, от которого периодически откусывала приличные куски. Мне хотелось и багет, и башню, а от навалившейся еще в метро суеты я не очень понимала, какой голод подлежит удовлетворению в первую очередь – физический или всё же духовный. Когда башню перестали загораживать железная ограда и деревья, мои сомнения мгновенно исчезли.

Я думала, что меня невозможно удивить. До того самого момента, когда обнаружила себя стоящей перед башней в каком-то эйфорически-восторженном параличе, не способной опустить голову и вернуть нижнюю челюсть в нормальное положение.

Сначала я стояла, а потом поняла, что стоять с открытым ртом посреди толпы туристов, особенно среди рьяно щелкающих фотоаппаратами японцев, невероятно глупо, и села прямо на асфальт, а после и вовсе легла.

Я не фотографировала. Я просто лежала и смотрела на башню. Я не смогла бы описать ее словами (ни тогда, ни теперь) – да и возможно ли в самом деле найти слова для того, чтобы описать совершенство? – поэтому мечтала, чтобы ее образ просто отпечатался в моих зрачках навсегда.

Над башней плыли облака, и я никак не могла понять, вращаемся ли мы вместе с планетой, или же это мы вдвоем с башней неподвижны, а всё остальное движется вокруг нас. Впрочем, это было не так уж и важно. Меня куда больше волновал другой вопрос: как, ну как, черт побери, люди смогли согнуть железо в такие изящные линии и заставить его стремиться вверх? Еще теплое октябрьское солнце, рассеивая свой свет, проходило сквозь остов башни, и казалось, что Вселенная заканчивается в том месте, где сходились четыре ее опоры.

Подошла гид и что-то сказала про «кораблик по Сене». Я мотнула головой и ответила, что буду лежать здесь до самой смерти. На самом деле, этого мне и хотелось. Просто остаться там и лежать, и пусть меня бьют осенние парижские ливни, пусть заметают снегопады, - я буду лежать там, на этом самом месте, пока века, коррозия и усталость металла не возьмут своё и башня не обрушится прямо на меня.

Вышло солнце, превратив башню из темно-серой в золотисто-коричневую, и я чуть не зарыдала от восторга.

Ровно в восемь вечера мы с компанией подобравших меня шведо-итальяно-немцев стояли на Трокадеро и, потягивая прохладное шампанское, любовались на Эйфелеву башню, которая искрилась тысячами фонариков и фотовспышек, что делало ее похожей на бенгальский огонь. Я ужасно завидовала парижанам, могущим любоваться этой красотой каждый день.

- Почему хромаешь? – участливо спросила меня гид.

- Упала с Монпарнаса, - усмехнулась я.

На лице гида появилось недоумение, смешанное с ужасом.

- Да с лестницы, с пяти ступенек, фигня, - пояснила я. – В больницу не надо, так зарастет.

- Ну смотри, - пожала плечами она. – Отъезд в восемь.

Я кивнула и села на лестницу вблизи супермаркета Monoprix, в котором в поисках пропитания пока обитала наша группа.

Проходивший мимо араб попросил «du feu».

- Non, je ne fume pas, - сориентировалась я. За последние полтора суток мой французский улучшился в разы.

Араб кивнул и пошел дальше, а я открыла пластиковую коробку с шоколадными маффинами и бутылку белого вина, дабы насладиться атмосферой последнего вечера в Париже. Я смотрела по сторонам и улыбалась – вечерним огням, прохожим, их детям и собачкам и даже станции метро Montparnasse, выход из которой я искала почти полчаса и которая по этой самой причине была не единожды мною проклята. Сейчас же, за пятнадцать минут до отъезда, мне здесь нравилось всё.

- Excusez-moi, - вежливо произнес слева от меня мужской голос; миловидный француз присел на мою ступеньку. – Est-que vous êtes seule? Permettez-vous…

- Не понимаю я тебя. Русская я, не шпрехен по-французски, - виновато улыбаясь, перебила я его.

Француз пробормотал извинение, медленно поднялся и нерешительно зашагал прочь, несколько раз оглянувшись, как мне показалось, с сожалением.

Может, это и была моя судьба, но автобус отходил в восемь.

Кеды, которые я купила специально для того, чтобы топтать ими Францию (по прошествии трех дней их подошвы оставались возмутительно белыми), постепенно наполнялись водой. Боль в потянутой после падения мышце понемногу утихала. Я сделала несколько шагов вперед; теперь намокли еще и джинсы, но это было не так важно.

Я никогда в своей жизни не видела моря, а теперь вот бродила по одному из самых знаменитых пляжей Лазурного берега, недалеко от Каннского дворца кинофестивалей. Утро воскресенья явно задалось, хотя и началось в половину седьмого. Было довольно пустынно и тихо; изредка раздавались не очень трезвые русские голоса да мелькали шустрые пожилые японцы. И те, и другие преследовали нас (а может, друг друга) по всей Европе и, кажется, были неискоренимы. Французы спали.

Мимо меня с криками пролетали чайки, покачивались на воде яхты, коих было неприлично много. Как сообщила наш гид, «только очень богатые французы могут позволить себе отдыхать в Каннах». Я усмехнулась. После кутежа в Париже у меня почти не осталось денег даже на еду, но я тоже отдыхала в Каннах. Да, всего несколько часов, да, в октябре, да, просто сидя на песке… Но сути-то это не меняло.

Я ношу в кармане Эйфелеву башню, а в голове – воспоминания о нескольких днях в Париже, Каннах и Ницце. Так началась моя Франция. Правильно или нет – какая сейчас разница. Я точно знаю, что теперь буду разыскивать ту, которая спрятана от глаз и ног туристов, от которой сходили с ума Сартр и Камю, которая будет мне петь, раздирая глотку и литься внутрь крепким вином. И я точно знаю, что когда-нибудь ее найду.

Текущий рейтинг: