Проверка слова:  

 

«Русский язык за рубежом», № 2, 2001 год

 

Московское начало в творчестве Достоевского

21.11.2002

Р. Казари

Бергамский университет, Италия
 

По сравнению с Петербургом, Москва, как известно, занимает довольно ограниченное место в биографии и в творчестве Достоевского, по крайней мере по объему как биографических данных, так и ссылок в его произведениях. Но, несмотря на относительную скудость материала, внимательное его исследование может привести к довольно интересным соображениям.

В идеологическом плане следует обратить внимание прежде всего на позицию, занятую Достоевским по отношению к традиционному противопоставлению Москва — Петербург в контексте споров западников и славянофилов в середине прошлого века. Эхо этих споров мы находим прежде всего в его «Петербургской летописи от 1847», там, где автор отрицательно комментирует некоторые суждения де Кюстина, представляющиеся ему близкими к славянофильским положениям. Он утверждает: «Да, француз именно видит русскую национальность в том, в чем хотят ее видеть очень многие настоящего времени, т. е. в мертвой букве, в отжившей идее, в куче камней, будто бы напоминающих древнюю Русь, и, наконец, в слепом, беззаветном обращении к дремучей, родной старине» [1]. На самом деле де Кюстин, сравнивая Петербург с Москвой, отдал предпочтение Москве, и Достоевский комментирует: «...наш турист рассыпается в уважении к Москве за Кремль, говорит по случаю Кремля несколько риторических, витиеватых фраз, гордится московскою национальностию <...> Бесспорно, Кремль весьма почтенный памятник давно минувшего времени. Это антикварская редкость, на которую смотришь с особенным любопытством и с большим уважением, но чем он совершенно национален — этого мы не можем понять!» [2] Ясно, что в вопросе о русской национальности и в связи с противопоставлением Москвы Петербургу Достоевский в конце сороковых годов еще разделяет позицию Белинского, изложенную в статье «Петербург и Москва» [3], но после каторги взгляды Достоевского на идейную полемику между западниками и славянофилами изменились, как и все его мировоззрение.

Несмотря на очевидность разницы в упоминаниях о двух столицах и принимая во внимание тот факт, что у Достоевского Петербургу иногда противопоставляется не Москва сама по себе, а в этом городе как бы вся непетербургская Россия, мы считаем, что стоит проанализировать те случаи, когда в «Идиоте», в «Подростке», в «Братьях Карамазовых» автор прямо ссылается на Москву, чтобы выявить невторостепенное значение города в его творчестве.

Судьба главных героев этих романов каким-то образом связывает их с Москвой: бывает, что они на «некоторое время», «по каким-то причинам» оказываются в Москве, и это пребывание не проходит бесследно, а, напротив, завязывает узлы их жизни.

В «Идиоте» в Москве оказываются все три главных героя: Мышкин, Настасья Филипповна, Рогожин. Но мы их там не видим, об их пребывании там пишут в письмах другие персонажи, или после возвращения в Петербург они сами рассказывают об этом — бегло, почти невольно или случайно. Иногда приходят из Москвы такие неожиданные новости, которым расстояние и неопределенность придают характеристику невероятности. Слухи, приходящие издалека, касаются в основном пребывания Мышкина в Москве: он проживает там шесть месяцев, но рассказчик говорит: «... о приключениях князя в Москве и вообще в продолжение его отлучки из Петербурга, мы можем сообщить довольно мало сведений <...>».

Мотив Москвы как отдаленного, почти фантастического места углубляется, когда все три героя уезжают дальше в провинцию и там как будто исчезают. Москва выступает условно как понятие отдаленности и «не-Петербурга» не только и не просто в географическом смысле, но и в историко-культурном и духовном. О Мышкине говорят: «... бедного князя Мышкина уже совершенно успели в Петербурге забыть» [8]. И действительно, он во время пребывания в Москве как будто умер для Петербурга. Когда князь находится в поле «московского», даже его слова звучат по-другому. На самом деле встречаются в Москве Мышкин и Рогожин, и там они создают свои новые отношения, они говорят друг другу новые слова. Каждый из них лучше и глубже осознает себя и другого. Рогожин, потомок богатой купеческой семьи, и Мышкин, последний из старинного дворянского рода, именно в Москве, купеческом по преимуществу городе и городе старинного дворянства, могут пройти своеобразный путь осознания самих себя.

Разговоры с Рогожиным в Москве, которые мы опять-таки узнаем не прямо, а через воспоминания Мышкина, носят дружеский, задушевный отпечаток, которого не может быть в Петербурге: «Рогожин давеча сказал, что я был тогда ему братом» [12], — вспоминает князь. Дальше мы узнаем, что они там читали «всего Пушкина» и после Москвы Рогожин стал читать «Русскую Историю» Соловьева [13]. Именно в духовном и историко-культурном контексте Москвы, понимаемом широко как исконно национальный и русский, они могли иметь возможность побрататься. Следовательно, Москва переносится из географического в идейное пространство и преобразуется в духовное начало. В Москве не только происходит то, что на сюжетном уровне должно случиться «далеко от Петербурга», этот город специально выбирается для героев как место познания самих себя.

На страницах романа «Подросток», по сравнению с «Идиотом», Москва выступает на передний план более рельефно как место детства героя [14]. Город не только упоминается понаслышке, не только слухи идут о нем, но он играет значительную роль в записках Подростка как место становления его личности, в то время как Петербург является ареной испытания этой личности.

Если считать «Подросток» романом воспитания, весь подготовительный путь к этому процессу лежит именно в Москве. Противоречивые внутренние импульсы Подростка, униженность и самолюбие, желание отомстить всему миру и жажда любви, возникновение его идеи и наконец те две встречи с матерью и с отцом, действительно роковые для него, обусловливающие всю его жизнь — все это связано с Москвой. Город ему открывает настоящих отца и мать. Выходят на передний план именно те — семейное и женско-материнское — начала, которые являются традиционными характеристиками именно московского уклада жизни.

С другой стороны, Москва как место встречи и познания матери снится Подростку в кризисный момент его жизни и, подобно всем вещим снам у Достоевского, в этом сне герой, проходя через ряд мучительных ошибок, открывает сущность своей связи с матерью, свою глубокую, почти мучительную любовь к ней.

В творчестве Достоевского чисто биографические данные расширяются и углубляются до видений, имеющих универсальное значение. Создается как бы цепь таких переходов: факты биографии автора (пансион Сушара) — факты биографии героя (пансион Тушара), познание матери героем, образ Москвы как детского и материнского начала, Москва как юность России.

Москва и детство, Москва и первая юность — связь возобновляется в «Братьях Карамазовых»: Алеша и Иван проводят в Москве свои ранние годы. Там Алеша впервые встречается с Лизой, а Иван оканчивает гимназию и университет — период, в течение которого он вырабатывает свое мировоззрение.

Сочетание понятий «Москва» и «детство» такое устойчивое и принципиальное у Достоевского.

На самом деле, если «Житие великого грешника» задумывалось как идейная эпопея России, то Москва, не только как временной и пространственный, но как духовный и культурный локус, являлась в этой эпопее точкой отправления, существенным моментом и стадией, откуда берут начало вопросы и все противоречия современного русского человека, которым потом будет суждено пройти испытание в Петербурге.

Русский интеллигент — в основном скиталец, говорит Достоевский в речи о Пушкине, и Алеко, и Онегин могут уходить только из Петербурга, чтобы найти правду в народе [25]: как следствие этих замечаний можно выделить у писателя своеобразный путь русского скитальца-интеллигента, по которому Москва (а иногда провинция) — это детство, это корни, завязывание жизненных узлов, Петербург же — место, где задаются жизненные загадки, где можно трагически потеряться [26].
 

Комментарии

  1. Ф. М. Достоевский. ПСС в 30 томах. Т. 18. Л., 1978, с. 25.

  2. Там же, с. 24.

  3. Об отзвуках книги де Кюстина у Белинского и Достоевского см.: Е. И. Киико. Белинский и Достоевский о книге Кюстина «Россия в 1839» // Достоевский. Материалы и исследования, т. 1. Л., 1974, с. 189-200.

  4. Ф. М. Достоевский, ПСС... Т. 20, с. 20.

  5. См. об этом: А. Л. Осповат. К изучению почвенничества // Достоевский. Материалы и исследования, т. 3. Л., 1978, с. 44-150.

  6. Ф. М. Достоевский. ПСС..., т. 8, с. 139, 150.

  7. Там же, с. 149-150.

  8. Там же, с. 155.

  9. Об особенном молчании Рогожина см.: R. Casari, I silenzi di Rogozin, «Europa Orientalis», 1 (1993), pp. 79-85.

  10. Ф. М. Достоевский. Указ. соч. Т. 8, с. 184.

  11. Там же, с. 185.

  12. Там же, с. 189.

  13. Там же, с. 178-179.

  14. Напомним еще раз, что мотив Москвы — города детства общий у Достоевского и А. Григорьева.

  15. Там же, 13, с. 270. Вообще вся сцена встречи Аркадия с матерью сопровождается звоном колоколов. Это место романа, где детство переживается во сне, отсылает, безусловно, к сну Обломова.

  16. Там же. Москву писателя символизируют церковь и звон колоколов. Напомним по этому поводу и восторг его перед чудной церковью Успения на Покровке, которую он особенно любил, как рассказывает его жена в своих воспоминаниях.

  17. М. Цветаева. Стихи о Москве // Сочинения в 2-х томах, т. 1. Москва, 1980, с. 61-62.

  18. A. M. Ремизов. Подстриженными глазами. Париж, 1951, с. 6. Речь идет о колоколе Спасо-Андроникова монастыря.

  19. Cм. примеч.17.

  20. Н. Б. Пастернак. Детство. Собр. соч. в 2 томах, т. 1. М., с. 213.

  21. Ф. М. Достоевский. ПСС..., т. 13, с. 270.

  22. Там же, с. 375.

  23. Там же.

  24. Ф. М. Достоевский. ПСС..., т. 9, с. 135.

  25. Там же, т. 26, с. 139.

  26. У Достоевского нет идиллических взглядов ни на историческое прошлое отдельного человека, ни на историю России, в чем состоит явное его отличие от Толстого, с которым он полемизировал во время работы над проектом «Жития великого грешника».
     

Текущий рейтинг: