Проверка слова:  

 

Мир русского слова

 

Большой эпос русской литературы в типологически жанровом изучении

21.05.2003

Переверзин Владимир Михайлович, канд. филолог. наук, проф., декан филологического факультета Якутского государственного университета, член правления РОПРЯЛ, председатель правления Якутской АПРЯЛ

К какому жанру принадлежат шедевры Толстого и Шолохова? Конечно, к синтетическому жанру романа-эпопеи. Именно таково, по утвердившемуся в отечественном эпосоведении мнению, жанровое определение достигнутого в них художественного синтеза. Но что такое роман-эпопея? Ответа на этот вопрос не найдено.

Ни в толстоведении, ни в шолоховедении нет исследований, в которых раскрывалась бы не столько жанровая двойственность книг Толстого и Шолохова, сколько динамическое взаимодействие "романа" и "эпопеи", в процессе которого возникло бы новое, внутренне единое жанровое образование.

При относительной самостоятельности элементов произведения, художественность требует их цельности, единства, которое, в свою очередь, обеспечивается единым жанрообразующим принципом. Ведь существенной функцией жанра как раз и является организация определенного типа целостности. Поэтому, не может быть и речи о раздельном, механическом соединении в "Войне и мире" и "Тихом Доне" "романа" и "эпопеи".

Чем же можно объяснить парадоксальную ситуацию, когда жанровый анализ объективно работает на результат, прямо противоположный его основной цели, - строить и завершать произведение как целое? Почему, несмотря на многочисленные попытки, исследователям не удается доказать наличие в книгах Толстого и Шолохова "процесса сильного и своеобразного взаимодействия эпического момента и романического начала"?

Существенно, что сам вопрос о синтетических жанрах остается во многом открытым. В самом деле, хотя идея жанровой интеграции как наиболее продуктивного принципа жанростроения в искусстве XX века и образования на его основе собственно синтетических жанров получила весьма широкое распространение, она не нашла еще убедительного теоретико-методологического обоснования.

Теоретическая непроясненность проблемы синтетических жанров, конечно, не может не осложнять изучение жанровой интеграции в большом эпосе. Но сложившийся здесь познавательный кризис нельзя объяснять только влиянием на современное эпосоведение слабых сторон "синтетической" генологической тенденции. Главная причина - в непродуктивности самой концепции романа-эпопеи как жанра, сочетающего в себе и "роман", и "эпопею". Подтверждение тому - статус романа-эпопеи в современном литературоведении. Представления о нем у многих туманны и неопределенны, а нередко вызывают и отказ от самого термина, а значит и жанра. Поэтому необходимо признать, что само существование жанра, в котором "роман" и "эпопея" находились бы в равноправном сочетании и взаимообогащали друг друга, остается не более чем гипотезой, от которой уже пора отказаться.

Ни о каком равноправном сочетании и взаимодействии жанров как типов художественного мышления также не может быть и речи. Если к "Войне и миру" и "Тихому Дону" не стоит подходить как произведениям синтетического жанра "романа-эпопеи", то в каком смысле это определение все же можно сохранить, коль скоро оно уже прочно за ними закрепилось?

Сложившаяся познавательная ситуация дает больше оснований полагать, что проблем здесь пока больше, чем достижений.

Начинать нужно не с определения жанровых границ, наиболее подходящих для освещения большого исторического события и не с противопоставления высших достижений нашей словесности по признаку оформленности события рассказывания, а с поиска универсального жанрообразующего начала, обусловившего возникновение эпопеи в современных формах искусства как целостного, внутренне единого жанрового образования. И здесь без обращения к наследию М. Бахтина не обойтись. Он упоминал о произведениях, "лежащих на границе между романом и новым большим эпосом" . То, что М. Бахтин отнюдь не сводит большую эпическую форму к роману, видно также из его утверждения, согласно которому "большая эпическая форма (большой эпос), в том числе и роман, должна давать целостную картину мира и жизни, отразить весь мир и всю жизнь". Ученый, таким образом, ставит "новый большой эпос" в один ряд с романом - потому, что, как в романе, в нем господствует не традиционно-эпическое, а романное мышление. Можно настаивать на приоритете М. Бахтина в постановке проблемы "нового большого эпоса" как родственного роману, но тем не менее вполне самостоятельного жанрового образования, возникшего в процессе эволюции художественного мышления романного типа.

И в наше время положение М. Бахтина о "новом большом эпосе" не утратило своей актуальности. Более того, оно нуждается в дальнейшем развитии на основе идеи ученого о "романизации" литературы в эпоху господства романа, а также о типологии последнего в связи с проблемой освоения реального исторического времени.

Создание в "Войне и мире " нового большого эпоса стало возможным потому, что Л. Толстой, обратившись к прошлому, решительно отказался от его "эпизации" как художественно-эстетического принципа традиционной эпопеи, от эстетики эпоса как таковой и впервые в истории русской и мировой литературы осуществил то, что, пользуясь определением М. Бахтина, можно назвать романизацией истории. Выстраданная Л. Толстым в сложнейшем диалоге с эпосом, романизация прошлого и принципов его воплощения закономерно вытекала как из его философии и концепции "истории - искусства", так и развития русской литературы XIX века. В этом процессе творение Толстого занимает совершенно особое место именно благодаря романизации истории как фундаментального художественно - эстетического открытия.

Л.Н. Толстой впервые глубоко осознал необходимость подхода к истории как форме человеческого существования. Поэтому он решительно отказался от слова "герой". Мысль о том, что только через человека можно прийти к исторической необходимости и, следовательно, к пониманию того, что есть свобода, прочно укрепилась в сознании писателя и получила дальнейшее развитие в идее, значение которой для романизации истории трудно переоценить. А именно: "Для изучения законов истории мы должны, - настаивает Л.Н. Толстой, - ...изучать однородные, бесконечные элементы, которые руководят массами... Только допустив бесконечно малую единицу для наблюдения - дифференциал истории, однородные влечения людей и достигнув искусства интегрировать (брать суммы этих бесконечно малых), мы можем надеяться на постижение законов истории". Таким образом, не свобода воли, отрицающая законы, подчиняющие себе свободу воли индивида, а сам человек есть движущая сила, квинтэссенция и смысл истории, которая, тем самым, имеет свою внутреннюю человеческую личную сторону и свое дифференциальное исчисление. Именно эта мысль позволяет говорить о беспрецедентной по глубине и масштабности романизации прошлого и принципов его художественного воплощения.

Благодаря открытию русского гения человек в литературе наконец - то становится историческим, а история приобретает свою человеческую значимость. Будучи основополагающей предпосылкой возникновения нового большого эпоса, романизация прошлого представляет собой, в то же время и доминантное жанрообразующее начало (определяющее жанровую природу произведения как эпопеи собственно романической).

Но если в толстоведении накоплено уже достаточно наблюдений для концептуального определения открытой Л. Толстым содержательной формы как романической или романной эпопеи, то такой же тезис о "Тихом Доне" нуждается в более тщательном обосновании.

Дело в том, что романное содержание, возникающее на основе глубокого интереса художника к самоценно-личностной проблематике, не получило пока в "Тихом Доне" (в отличие от эпического и трагического начал) должного осмысления - как в аспекте преемственности с русским классическим романом, так и в своем новаторстве.

Недооценка романического начала в "Тихом Доне" явственно проявляется прежде всего в трактовке характера главного героя в типологически жанровом ракурсе. Более правы те, кто настаивает на определении его как эпико-трагического героя.

К счастью, в последние годы в спорах о Григории Мелехове возобладала тенденция целостного анализа его характера в соответствии с авторским замыслом. Главное в герое Шолохова - это "очарование человека", более всего ценимое автором и являющееся доминантой его личности. Личности в самом высоком смысле этого слова, представляющей как бы средоточие правды о родовом человеке, стремящимся утвердить себя в системе ценностей надклассовых, общечеловеческих. Отсюда следует закономерный вывод, к которому шолоховедение вплотную подошло, но пока не сформулировало: лицо, стоящее в центре "Тихого Дона", - это выдающийся романический герой в русской мировой литературе ХХ века, отстаивающий перед судом истории фундаментальное значение личного начала.

Значимость романического замысла, его относительная самостоятельность в структуре эпического целого проявляется, например, в пристальном внимании художника к таким ситуациям в жизни героев, которые открывают возможность обращения к экзистенциальным темам жизни и смерти, добра и зла, чести и бесчестия, а также отношения человека и природы, личности и власти, человека и истории, словом, к коренным вопросам его бытия и основным субстанциональным ценностям.

Однако при всей важности собственно романического содержания в эпосе Шолохова главное здесь в том, что на основе его сочетания с эпическими и трагическими началами в характерах персонажей возникает тот уникальный сплав жанровых качеств, который принципиально отличает героев "Тихого Дона" от действующих лиц всех других романических эпопей ХХ века, определяя тем самым ее жанровую уникальность.

Конечно, тезис о "Тихом Доне" как феномене романического эпоса нуждается в более тщательном обосновании. Романная эпопея, как показывает ее история, и прежде всего опыт Толстого, представляет собой такую содержательную форму, возникновение которой сопряжено с качественным обновлением романического мышления. На его основе М. Шолохов, опираясь прежде всего на уроки автора "Войны и мира", нашел свой собственный путь, свою форму, свои творческие принципы и приемы создания уникальной романической эпопеи. Выявить, проанализировать, систематизировать и объяснить их - актуальная задача современного шолоховедения и эпосоведения в целом. Ее решение позволит углубить наше понимание типологически жанровой природы достигнутого М. Шолоховым художественного синтеза и соотнести найденные им принципы жанропостроения как с толстовскими, так и с эпосом второй половины ХХ века.

Таким образом, речь идет о концепции, последовательная реализация которой открывает возможности для осмысления внутренних закономерностей большого эпоса, в большей степени отвечает давно назревшей потребности писать историю литературы как историческое движение ее содержательных форм в категориях самого творческого процесса. Но главное, чем продиктована необходимость всестороннего и глубокого исследования проблемы романизации большой эпической формы, заключается в том, что она представляет собой объективную закономерность ее жанрового развития.

В неравном споре с теми, кто решил принести "напрасный дар" в жертву отвлеченным идеям и мифологизации жизни, в жестокой борьбе со всеми формами стадной идеологии лучшие представители русской литературы в форме романного эпоса утверждали: личность не топливо для истории, она не средство, а цель исторического развития; не за счет и не вопреки личности, а только во имя и через нее возможен исторический рост народа, нации, человечества. Таким образом, и в трагическом ХХ веке русский романный эпос был ареной борьбы за человека, за общечеловеческие ценности и моральные абсолюты, и именно художественный образ нес в России самую глубокую и верную мысль, самое глубокое понимание жизни, как это было в веке Х1Х.

В итоге "новый большой эпос" создал такое художественно-философское поле, которое глубоко раскрывает сложность и противоречивость индивидуального, национального и общечеловеческого бытия, сделало наглядным нерасторжимую связь прошлого и настоящего, представило историческое время " густым и материализованным, а пространство человечески осмысленным и интенсивным".

В целом открытый Л.Н. Толстым и по-своему развитый русскими эпиками ХХ века путь к созданию "нового большого эпоса" способствовал "преодолению чисто эстетического отношения к истории", осмыслению ее как инобытия наших сегодняшних проблем.

Текущий рейтинг: