Проверка слова:  

 

Мир русского слова

 

PLUSQUAMPERFECT (О творчестве Б. Акунина)

10.04.2003

Д. В. Шаманский

Дмитрий Васильевич Шаманский, литературовед.

В истории русской культуры, точнее - в попытке ее систематизации по некому условно-оценочному признаку, присутствует одно замечательное терминологическое несоответствие.

Еще античное сознание породило необходимость создания более или менее внятной схемы исторического развития культуры, а шире - и жизни человека на Земле. Как известно, мудрые древние греки не знали самого главного: что они - древние, поэтому история для них существовала уже вполне зримо, оценивалась ими весьма жестко, а сами они ощущали себя конечным звеном довольно протяженной цепи событий и метаморфоз. Античное представление об этом процессе совершенно естественно приняло вид иерархической смены эпох или "веков": "золотой век" - время богов, "серебряный век" - время титанов, "бронзовый век" - время людей.

Для христианства эта схема имела противоположное направление: вектор истории был устремлен к "золотому веку", а не от него (от грехопадения - к "вразумлению").

Наконец, эта же иерархическая структура прижилась позднее и на русской культурной почве. Несмотря на то что уже просветители относились к подобным формулировкам довольно иронично, понятие "золотой век" по отношению ко времени правления Петра I применялось довольно широко, время царствования Екатерины Великой по этой же закономерности называлось "веком серебряным". Однако к XVIII веку эти условные термины оконча-тельно преобразовались в эпитеты исключительно оценочного свойства, закрепленность их за конкретными историческими вехами упразднилась. Следствием такого преобразования стало хаотическое и уже совсем бессистемное употребление этих определений применительно к тем или иным явлениям и этапам развития культуры. А.С. Пушкин, например, не единожды называл свой "век" "железным", но лишь несколько десятилетий спустя пушкинская эпоха безоговорочно стала именоваться "золотым веком". Пробел в уже традиционной системе попытались заполнить литераторы рубежа XIX-XX веков, введя в обиход понятие "серебряный век", под которым вначале подразумевалась деятельность ограниченного круга поэтов и писателей рубежа веков; затем "серебряный век" стал практически синонимом символизма как литературного направления, и, наконец, смысл этого гуттаперчевого понятия свелся к "хорошей" литературе довольно неопределенного или весьма условно определяемого периода времени.

Однако, несмотря на всю условность и оценочность, порождающие известный субъективизм в употреблении, схема подобной смены культурных эпох в истории народа (конкретно - России), даже на самый поверхностный взгляд, оказывается весьма конкурентоспособной в ряду других вполне научных теорий и систем. Более того, она, как оказывается, имеет и свои правила и закономерности.

Во-первых, эта схема демонстрирует потребность общества каким-то образом позиционировать себя в структуре своего культурного развития. Почти всегда это - попытка самоутверждения на фоне предшествующего культурного опыта, обоснование установок настоящего в неизбежном сравнении с посылками прошлого. Хронология такого сопоставления ограничивается, как правило, тремя этапами, которые можно условно определить как "praesens - perfect - plusquamperfect". Исключение (если говорить об истории России) составляют лишь две культурные системы - христианство и коммунизм, которые функционировали в среде "вчера - сегодня - завтра".

Во-вторых, аргументом и орудием сопоставления в данной системе становится оценка, целью и смыслом - поиск неких универсальных культурных предпочтений, формирующих традицию. Феномен традиции уникален сам по себе: в непрерывном потоке сменяющих друг друга убеждений, интересов, симпатий она остается интуитивно узнаваемой и служит главным мерилом, основным критерием в обозначении культурных ценностей.

Наконец, в-третьих, результатом оценки оказывается собственно иерархическая схема смены культурных эпох с практически неизменной тенденцией к критике текущего исторического момента, учтивой полемике с недалеким прошлым и пиетету по отношению к "plusquamperfect". Применительно к истории литературы эти отношения разворачиваются драматичнее и стремительнее, однако общая схема прежняя: "золотым" ее веком по праву остается XIX век, "серебряным" - рубеж XIX-XX веков, период с 30-х годов до рубежа XX-XXI веков, судя по всему, вправе называться "бронзовым веком" отечественной литературы.

В реестре смен литературных направлений эта схема реализуется в более разветвленной форме, сохраняя тем не менее единый принцип преобразований: определение актуального временного периода - установление предпочтений - реакция. Так, на смену барочной литературе к началу XVIII века пришел классицизм, взявший за образец античный культурный опыт; уже к концу столетия в словесном искусстве явились идеи романтизма и сентиментализма - отталкиваясь от просветительского рационализма, они провозгласили гносис через чувство, тем самым (помимо, конечно, иностранных "заимствований") отчасти следуя примеру древнерусских памятников; к 30-м годам XIX века реакцией на субъективизм и эгоцентризм романтизма стало воцарение реализма, корни которого тянутся к идеям просвещения; рубеж XIX-XX веков ознаменовался явлением модернизма с теорией интуитивного познания и непосредственного самовыражения, подготовленной опытом романтизма; словесное творчество советского периода характеризуется как неореализм, полемизирующий с авангардом и практически неотступно следующий образцу литературы критического реализма; наконец, последняя треть XX века и начало нового столетия стали эпохой постмодернизма - критикующего неореализм, обращенного к подсознанию.

Энциклопедическая проблема "отцов и детей" вновь и вновь повторяется с удивительной неизменностью, генетические связи тянутся через "поколение" - в конфликте с непосредственно предшествующим литературным этапом и в обращении к литературе des grand-peres. Постмодернизм, правда, одной из главнейших своих посылок заявляет плюрализм литературных методов, концепций и направлений, в связи с чем любая оппозиция и любое противостояние утратили смысл. Постмодернизм, хотя и не исчерпал еще своих возможностей, предпринимает попытки к осознанию себя в качестве завершающего звена определенной цепи метаморфоз - собственно "бронзовым веком" отечественной словесности.

Говоря иначе, новое столетие русское культурное сознание открыло с мыслью о грядущих переменах в отечественной литературе. А для того чтобы быть готовым к этим переменам, необходимо некое подведение итогов, обобщение опыта.

Теория литературы смогла бы в свете всего вышесказанного с достаточной долей уверенности предположить, что вслед за окончательным самоутверждением "бронзового века" наступит неизбежное смещение по оси традиции всей схемы актуальных "веков". Как ни невероятно это сейчас прозвучит, через какие-нибудь 100 лет классика XIX века потеряет свою актуальность для "живой" истории, как в свое время это случилось с древнерусской литературой, а затем - с классицизмом и просвещением. Сейчас кажется невозможным, что однажды Пушкин, Тютчев, Гоголь, Достоевский, Толстой и другие не найдут себе места в оперативной памяти нашей культуры. Тем не менее именно это - казавшееся невозможным еще так недавно - произошло с Ломоносовым, Державиным, Сумароковым, Радищевым, Карамзиным… Очевидно, при таком смещении место "золотого века" займет нынешний "серебряный", а постмодернизм станет той точкой отсчета, от которой будет исчисляться новый - полемизирующий, дерзкий, легкий на авантюры - "век" в истории литературы.

Пока же постмодернистская эпоха лишь готовится к переменам, ищет поддержки у авторитетного, проверенного временем века девятнадцатого. Стремление актуализировать это время сейчас действительно велико и уже распространилось за пределы только литературы. Классику перепечатывают и переиздают, экранизируют и ставят в театрах, реставрируют и подражают ей. Несмотря на всевозможные "новые прочтения", "современные интерпретации" и проч., этот субстрат узнаваем и востребован.

Наконец, недавно в собственно литературном мире был создан необычайный прецедент: появился автор, не просто стилизующий свои тексты под произведения XIX века, не просто талантливо воссоздающий атмосферу того времени, но, кажется, решившийся пересказать всю тоску современности по "plusquamperfect". Имя его - Б. Акунин.

Григорий Шалвович Чхартишвили, пишущий под псевдонимом Б. Акунин, - эссеист, литературный переводчик, автор книги "Писатель и самоубийство", литературно-критических статей, переводов японской, американской и английской литературы, главный редактор

20-томной "Антологии японской литературы", председатель правления мегапроекта "Пушкинская библиотека" (Фонд Сороса). Окончил историко-филологическое отделение Института стран Азии и Африки МГУ, до 2000 года работал заместителем главного редактора журнала "Иностранная литература" [2].

Все это стоило сказать для того, чтобы стало ясно: за решение описанной выше задачи взялся профессионал, и, как и следовало ожидать, взялся со всей ответственностью, серьезностью и талантом. И это большая удача для истории нашей литературы.

Ведь совершенно ясно, что условный "текст" XIX столетия в современном культурном контексте не может быть воспринят как текст самодостаточный. Так или иначе, для продуктивного диалога веков требуется некое их слияние в нечто третье, в равной степени наследующее лучшие черты двух субстратных культур. А уж поиск и нахождение именно лучших черт - дело таланта, интеллекта и, пожалуй, случая. Наверное, реплики вроде "слышал я, Петр Андреич, новую мануфактуру наладили" или "по пиву, Фауст, и оформим сделку" - это еще не диалог культур, а только реклама пива.

Кому как не историку и филологу было решаться на подобный эксперимент - соединить в нечто целое два удаленных друг от друга звена русской литературы, настоящее и более чем прошедшее. И все говорит о том, что эксперимент удался.

Вот тактика и стратегия Б. Акунина: "…литературный проект, который можно назвать "Попытка заполнения некоторой лакуны в русской литературной традиции". У нас есть литература высокая и низкая, но нет литературы мэйнстримовской, которая называется беллетристикой" [3]. "Мой читатель - это человек, который может получить удовольствие не только от сюжета, но и от стиля". [4] "Достичь бы невозможного: написать такой детектив, который хотелось бы перечитывать, даже когда уже знаешь, чем все закончилось! […] В сущности, вполне достаточно и первого, сюжетного плана, но при повторном чтении можно обнаружить и другие, неочевидные. Любитель литературы, возможно, обнаружит литературную игру. Любитель истории заметит некоторые "фокусы", предназначенные персонально для него. […] я пробую на зуб все остросюжетные жанры, от триллера до плутовского романа. Одно из условий игры, в которую я играю с читателем, - постоянная смена правил игры" [5].

Б. Акунин прежде всего - литературный проект, выстроенный по всем правилам современного коммерческого проекта. Вплоть до ставшей уже традиционной установки на игру и интриги, связанной со скрываемой личностью автора: около полутора лет после выхода первой книги о сыщике Фандорине даже близкие знакомые Григория Чхартишвили не предполагали, что Борис Акунин - его творческий псевдоним. Некоторые обозреватели на всякий случай оставляли место для сомнения по поводу этого признания Г. Чхартишвили [6]. Наконец, даже сам псевдоним долгое время был предметом обсуждений и споров, пока заручившаяся молчаливым согласием писателя заинтересованная аудитория не сошлась на том, что "акунин" означает по-японски "злой человек", а имя М.А. Бакунина хотя и ассоциируется у читателя с XIX веком, однако мало добавляет к портрету писателя Б. Акунина.

Как у любого уникального в своем роде (а поэтому заметно выделяющегося на прочем литературном фоне) проекта, у этого есть устойчивый ряд индивидуальных черт. Из литературы XIX века в него вошли стилистика, география, байронический характер героя и общий исторический антураж эпохи (по словам самого Г. Чхартишвили, "в классической литературе этого периода столько очарования и благородства, что даже самый малый отсвет этого сияния способен придать повествованию и дополнительный смысл, и глубину, и обаяние" [7]). XX век привнес прежде всего ритм, детективный динамизм в развитии коллизий, "опытность" и "просвещенность" в философском, историческом, политическом и собственно литературном планах, характер героя в соответствии с духом времени пополнился чертами идеального положительного персонажа-супермена: физическая сила и красота, дедуктивная проницательность, удачливость и справедливость. В качестве дополнительных интригующих нюансов в сближении двух веков выступают элементы восточной философии (самурайский кодекс чести) и плотный клубок взаимных исторических, литературных реминисценций и аллюзий.

Еще одной характерной деталью проекта стала непривычная даже для сегодняшних темпов частота, с которой на книжных прилавках появлялись все новые и новые книги Б. Акунина. По словам автора, на написание одного романа ему требуется от полутора до трех месяцев - темп, высокий, наверное, даже для японской литературы. С 1998 года по сегодняшний день из печати вышли полтора десятка романов и повестей, 3 пьесы и 1 сборник рассказов Бориса Акунина.

Тем удивительнее оказывается достаточно стабильный качественный уровень этих произведений - во всяком случае, в том диапазоне, который автор сам для себя определил. Разные критики упрекают автора то в отступлении от законов детектива, то в исторических неточностях и даже инсинуациях [8], то в "перепроизводстве акунинщины", имея в виду коммерческую основу проекта [9. И вместе с тем в 2000 году на Московской книжной ярмарке Б. Акунин был назван российским писателем года, а позднее стал лауреатом премии "Антибукер" 2000 года за роман "Коронация" - один из самых критикуемых романов из серии "Приключения Эраста Фандорина".

Очевидно, что при всей основательности объективной критики в адрес акунинских произведений они "любезны народу" по причинам, далеким от жанровых споров и подсчетов прибыли издателя И. Захарова. Когда книги Б. Акунина только появились в книжных магазинах, они были восприняты почти как археологические раскопки, и читатель, листая их, угадывал прежде всего сам дух, сам образ литературы XIX века.

Григорий Чхартишвили не раз повторял, что проект "Борис Акунин" своим появлением во многом обязан монографии "Писатель и самоубийство", над которой он тогда работал. Желая отдохнуть от занятия, которое он сам охарактеризовал как "несколько депрессивное", писатель невольно обращается к эпохе, которая была буквально заражена идеей самоубийств, - тогда это называли проклятием и болезнью XIX века. Ф.М. Достоевский - имя, которое ассоциативно возникает при чтении и анализе произведений Б. Акунина, - уделял этой теме поистине беспрецедентное внимание на протяжении всего своего творчества и особенно в последней четверти века. Открыв "Дневник писателя" 1876 года, можно увидеть, что почти половина его посвящена теме самоубийств. Вольно или невольно, Г. Чхартишвили вышел именно на ту тему, от которой бежал, да и последний из опубликованных романов "фандоринской" серии - "Любовница смерти" - опять-таки о клубе самоубийц.

Впрочем, это только штрих. Странно было бы предположить, что историк не справится с задачей описания некоторых необходимых реалий, а филолог не сможет реализовать их художественно. XIX век в романах Б. Акунина - лишь антураж, фон, но именно он, прописанный тонко и узнаваемо, включает их в диалог с произведениями классической литературы. Прием дерзкий, авантюрный, но замечательно реализованный и пришедшийся кстати, вовремя. "Меня интересует история второй половины XIX века Европы вообще и России в частности. Я вижу там много сходства с тем, что у нас происходит сейчас. Примерно те же самые развилки, те же самые перекрестки" [10], - говорит Г. Чхартишвили, перекидывая тем самым мост между двумя веками - повинуясь культурной воле современности.

Б. Акунин не скрывает, что писать романы только об Эрасте Петровиче невозможно: это утомительно и для него, и для читателя. Называя эту серию "полулитературной", Б. Акунин тем самым заявляет две основные движущие силы своих текстов: фабула и язык. Появление двух новых серий знаменует разделение, разнесение этих сил, что закономерно довольно ощутимо отразилось на качестве романов с главной героиней монашкой Пелагией с одной стороны и Николосом фон Дорном - с другой.

В "литературной" серии "Приключения сестры Пелагии" ("Провинцiальный детективъ") пока что вышли два романа: "Пелагия и белый бульдог" и "Пелагия и черный монах". Если в романах о Фандорине ясно вычитывались отсылки к Достоевскому, Крестовскому, Дюма, Конан Дойлю, то в приключениях монашки Пелагии круг литературных аллюзий несколько сменился: язык этих романов во многом продиктован лесковскими "Соборянами", а собственно детективная стратегия напоминает приемы мисс Марпл Агаты Кристи. По динамике, темпераменту эти два романа уступают романам предыдущей серии и держатся действительно исключительно на стилистике. Однако "перекос" в романной структуре ощущается довольно сильно: классическая русская литература XIX века могла, пожалуй, обходиться и без действия, но взамен него она предлагала мощную философскую концепцию, идею либо психологическую, эмоциональную нагрузку. Борис же Акунин зарекся от проповеди, идеологии, философии в любом виде, видя своей задачей лишь развлечение читателя. Несмотря на то что в беседах отца Митрофания довольно и политики, и философии, "литературной" серия, в полном смысле, не получилась.

Еще на заре акунинского проекта в одной из бесед с Игорем Захаровым Г. Чхартишвили сказал: "Избранный мной исторический период - конец девятнадцатого и начало двадцатого века - представляет для меня особый интерес в самых разных смыслах: эстетическом, политическом, культурном. Когда наиграюсь всласть с крахмальными воротничками, револьверами "бульдог" и шляпами-канотье, попробую другие интересующие меня эпохи. В том числе, возможно, и конец нашего столетия" [12]. Спустя два года это произошло: в серии "Приключения магистра" в свет вышел роман "Алтын-толобас", главный герой которого - Николос фон Дорн, потомок Эраста Петровича, наш современник. Означает ли это, что Б. Акунин "наигрался" с XIX веком, или это был задел на будущее - когда проект в прежнем виде потеряет свою актуальность?.. Во всяком случае, сам писатель объясняет ситуацию так: "Захотелось написать "честный" детектив, не прикидывающийся литературой. Безо всяких стилистических игр. Чтоб держался на одной лишь фабуле" [13].

Хотя Б. Акунин и не решился на совершенное изъятие из произведения истории (в романе движутся две параллельные сюжетные линии, одна из которых относится к XX веку, а вторая разворачивается в XVII веке - в эпоху царя Алексея Михайловича) и главный герой романа оказывается потомком Эраста Фандорина, этот текст уже совершенно не ассоциируется с проектом Б. Акунина в том виде, в каком привык его видеть читатель.

В свое время роман "Азазель" издатель Захаров сопроводил следующей аннотацией: "Если вы любите не чтиво, а литературу, если вам неинтересно читать про паханов, киллеров и путан, про войну компроматов и кремлевские разборки, если вы истосковались по добротному, стильному детективу, тогда Борис Акунин - ваш писатель!" [14] Собственно говоря, именно этим проект "Б. Акунин" выгодно выделялся на фоне многочисленной детективной литературы текущего момента; этим он завоевал читательскую аудиторию и в каком-то смысле реабилитировал в ее глазах детективный жанр; именно это, наконец, звучало в такт потребности целой культурной эпохи.

Увы, книга о магистре - это именно "чтиво про паханов, киллеров и разборки", в котором нет ни единого намека на "добротный, стильный детектив". Современный писатель парадоксальным образом не может совладать с современностью. Все самое интересное, умное и выдающееся происходит в романе "Алтын-толобас" на страницах, посвященных приключениям не Николаса, а его предка - Корнелиуса фон Дорна. Надо признать, что первый блин из "нелитературной" серии вышел комом. И дело не только во времени описываемых событий: образ падающего вниз головой в мусорный бак, ищущего защиты и сто раз обманутого, удирающего на роликах от преследователей Николаса фон Дорна не идет ни в какое сравнение с седыми висками (это - раз), тренированным, красивым телом (это - два), милым заиканием (это - т-три) и необычайным интеллектом (это - четыре) Эраста Петровича Фандорина. Сочувствие герою - одно из непременных условий успеха художественного произведения, которое отсутствует в первом романе новой акунинской серии.

Еще один жанр, в котором попробовал себя Б. Акунин, - "Сказки для идиотов". Книга с таким немотивированным названием вобрала в себя несколько "сказок", призванных пересказать в акунинской стилистике громкие политические скандалы последних лет. Как и следует ожидать, книга слабая, во-первых, потому что достаточно плоская по содержанию (как и сами скандалы, о которых она напоминает), а во-вторых, потому что совершенно ненужная. Скабрезные анекдоты из среды нашей ни на что не похожей политики уже настолько опостыли каждому мало-мальски чистоплотному человеку, что повторять их снова и снова, пусть даже с оборотами вроде "милостивый государь" и "почтенное ведомство", кажется занятием попросту негуманным [16].

Пока что уникальная в своем роде пьеса Б. Акунина "Чайка" - эксперимент несколько другого рода. По всем правилам постмодернистского литературного саботажа Б. Акунин вторгается в чеховский текст со своими условиями и законами. На глазах читателя происходит полнейшая деконструкция канонического текста пьесы, результатом которой становится утверждение: Треплев не застрелился, он был убит, и сделать это мог каждый герой пьесы. Быть может, книга могла бы получиться очень интересной, если бы Б. Акунин не допустил совершенно не характерную для него оплошность - не сделал бы из тонкой и неоднозначной в своем жанровом определении "комедии" А.П. Чехова собственно комедию в стиле фарс. Даже постмодернистская игра не предполагает игру на понижение, а акунинское толкование чеховской пьесы не только не порождает нового смысла, но и редуцирует смысл оригинальный.

Последнее, что необходимо сказать о творчестве Б. Акунина, это то, что родитель его - Григорий Шалвович Чхартишвили - человек, без всякого сомнения, талантливый и чуткий. И проект, задуманный писателем, будет жить, пока люди будут читать романы о Фандорине, пока будет с плохо скрываемым нетерпением ожидаться новый роман о Пелагии, пока телекомпании будут заключать контракты на экранизацию произведений Б. Акунина, пока "бронзовый век" еще сомневается в своей самодостаточности, пока современная нам культурная эпоха еще тоскует по великой русской литературе - по Plusquamperfect, возрождать который сегодня, конечно, утопия. А потом повернется кольцо Соломона - "и это пройдет".

Литература

1. См., например: Андрей Белый. Символизм как миропонимание.

2. Более подробно см.: www.fandorin.ru / Досье на г-на Акунина / Биография (www.fandorin.ru - второй из двух официальных сайтов творчества Б. Акунина, первый - www.akunin.ru).

3. Интервью, взятое Львом Рубинштейном для журнала "Итоги" см.: "Итоги" от 18 января 2000 г. На эту же тему см.: http://pelevin.nov.ru/ Статьи/ Тюкан сесэцу. Пелевин, Акунин и Мураками успешно заполняют "лакуну" между серьезной и массовой литературой.

4. Василий Пригодич. "Развлечение для взыскательного читателя", или новая книга Б. Акунина о пращуре и внуке великого сыщика // "Лондонский Курьер". № 136 (Dec 15). 2000. P. 29. (также на www.fandorin.ru).

5. www.fandorin.ru/Интервью/Игорь Захаров. Беседы о жанре.

6. www.fandorin.ru/Рецензии/Михаил Трофименков. Дело Акунина // Новая русская книга, №4.

7. Глеб Шульпяков. Писатель-призрак, или Путь самурая. "ELLE". 2000. июль.

8. См., например: www.fandorin.ru/Рецензии/Галина Ульянова. Пародия на правду // Независимая газета. 2000, июнь.

9. www.fandorin.ru/Рецензии/Владимир Бондаренко. Акунинщина // Завтра. № 4. 2001. 23 января.

10. www.fandorin.ru/Интервью/Борис Акунин: России не хватает сдержанности.

11. www.fandorin.ru/Интервью/Алексей Макаркин. "Я соскучился по герою".

12. www.fandorin.ru/Интервью/Игорь Захаров. Беседы о жанре.

13. www.fandorin.ru/Интервью/Лев Рубинштейн. Роман с тайной.

14. www.fandorin.ru/Интервью/Игорь Захаров. Беседы о жанре.

15. Василий Пригодич. "Развлечение для взыскательного читателя", или новая книга Б. Акунина о пращуре и внуке великого сыщика. "Лондонский Курьер", № 136 (Dec 15), 2000. P. 29. (также на www.fandorin.ru).

16. Чуть подробнее на эту тему см.: www.vesti.ru/ Культура/ Ноги Б. Акунина.

Текущий рейтинг: