Проверка слова:  

 

Мир русского слова

 

Размышления о русском слове

10.04.2003

Б. И. Осипов

Борис Иванович Осипов, профессор Омского университета, заведующий кафедрой исторического языкознания.

Заметная в последнее время новая волна внимания к семантике слова вообще и русского слова в частности вполне закономерна. Экспансия разговорной речи, экспансия заимствований, прежде всего английских, усиление взаимодействия между различными функциональными разновидностями языка, особенно в живой речевой стихии города - все это дает свежий и необычайно богатый материал для наблюдений над словом в новых для него ситуациях: в чужом языке, в "не своем" стиле, в новой социальной сфере, зачастую весьма далекой от той, где слово было рождено. Было бы грешно не использовать сложившуюся сегодня в русском языке ситуацию "лексического возмущения" для попыток предпринять новое усилие на пути проникновения в суть основополагающей единицы любого языка - слова.

Семантическая структура слова и словообразование

"В системной среде чужеродной ментальности, - замечает в одной из своих недавних работ В.В.Колесов, - новая категория неизбежно претерпевает изменения. Например, "легитимность" понимается не как "законность" (при наличии термина "законность" зачем дубляж?), а как "признание законным". Также и "проблема" не есть вопрос, требующий разрешения, но "неразрешимый вопрос". И т. д. Наоборот, возможно наличие объема понятия (предметное значение слова известно), тогда как его содержание еще разбросано по нескольким терминам. Интернационализм, космополитизм, христианский универсализм, экуменизм - не разные ли это признаки (содержания понятия) одного и того же референта? Таково первое заблуждение человека, духовность подменяющего ментальностью. Восприятие новых концептов происходит суматошно и поспешно, в нарушение естественной последовательности "шагов" формирования понятий.".

"Второе заблуждение, - продолжает В.В.Колесов, - вытекает из сказанного: с реализацией терминов-понятий в речи отдельных людей... Один и тот же термин для различных людей оказывается совершенно другим словом" [1].

В речи слово всегда обозначает референт, но референтное значение может выступать и как таковое (дай мне эту книгу - конкретный предмет со всеми его индивидуальными качествами), и совпадать с денотативным (дай мне какую-нибудь книгу - любой из предметов данного класса с любыми индивидуальными качествами), и совпадать с концептуальным (книга - источник знаний - не предмет и не сумма предметов, а понятие, в котором уже выделены существенные качества). Эта постоянная "игра референтов" легко может создавать иллюзию единого слова там, где такого единства нет, где налицо омонимия, и наоборот - иллюзию дробности там, где на самом деле сформировалось единое значение и, следовательно, единое слово. Но в этой игре - вся суть жизни слова и всё содержание вопроса о его семантической структуре.

Термин "референция" в языкознании переживает период семантической неустойчивости. Лингвисты, вслед за логиками, предпочитают пока что употреблять его лишь применительно к именной лексике [2]. Между тем есть все основания не связывать его с частями речи, а применять для обозначения тех элементов семантики слова, которые связаны с отдельным "экземпляром" денотата - не только предмета, но и отдельного, конкретного проявления того или иного качества, действия, ситуации.

Если исходить из такого понимания, то понятие о семантическом варьировании слова должно быть определено как изменение референтных сем при сохранении набора сем концептуальных и коннотативных. Изменение же двух последних разрядов порождает не вариант, а новое слово [3]. При таком подходе ментальность 'мировосприятие' - действительно совершенно другое слово, нежели ментальность 'духовность', как и масса других неосторожно употребляемых терминов-омонимов. Метафора и метонимия при таком подходе уходят из сферы лексикосемантического варьирования в сферу словообразования.

Конечно, такой подход требует немалой теоретической смелости, и это субъективное обстоятельство - одна из главных причин того, что данная теория пока еще не нашла должного отклика среди лексикологов, воспитанных в "полисемическом" духе. Но это наиболее перспективное направление в современной лексикологической теории, впервые позволившее взглянуть на словообразовательную систему как на единое целое, преодолеть односторонность тех, кто ограничивает словообразование лишь морфемной производностью, игнорируя семантическую.

Указанный подход к слову и словообразованию гораздо лучше, чем традиционный "полисемический", проявил себя и в практике лексикографического описания народно-разговорной речи. Я имею в виду осуществленную коллективом языковедов Омской области во второй половине 90-х годов работу над дополнениями к одному из диалектных словарей [6] и их продолжающуюся работу над "Словарем разговорной речи современного русского города". Отнюдь не утверждая, что подача слова в каждом новом значении как омонима разом решает все проблемы лексикографического описания семантики, смею однако заявить, что приемы решения этих проблем при таком подходе оказываются несравненно более четкими и последовательными, чем при подходе традиционном.

Энергетический потенциал слова

Энергетическая метафора при анализе семантики текста проявляла себя уже у многих авторов. Действительно, В.В.Колесов еще с 80-х годов неоднократно употребляет такой оборот, как "семантическое напряжение" [8] Хотелось бы привлечь более пристальное внимание к источнику повышенного семантического напряжения и, соответственно, повышенной энергетики текста - к существенному различию семантики слов в рамках словосочетания.

Почему знаменитое пушкинское на берегу пустынных волн - это лучше, чем, скажем, на берегу реки пустынной или на берегу пустынных вод? Потому что слово река, как и слово пустынный, включает в себя сему значительного пространства, то есть разница семантических потенциалов в таком словосочетании оказывается меньшей. То же относится и к существительному воды 'совокупность водоемов', образованному семантически от множественного числа. Правда, волны в пушкинском контексте тоже обозначают водоем. Но здесь большую роль играет связь с производящим словом. Можно сказать, что сема значительного пространства здесь оказывается периферийной, а ядро семантики составляет образ движущихся, текучих и при этом отдельных валов. Таким образом, при анализе разницы семантических потенциалов следует учитывать не только состав сем в сочетающихся словах, но и ядерное или периферийное положение этих сем.

С перераспределением сем между ядром и периферией связан и другой факт, когда семантическое напряжение увеличивается за счет сближения, а не отдаления семантических структур сочетающихся слов. Когда Л. Мартынов говорит о всходах, что ввысь их тянет солнце сильней, чем просвещения министр, то в слове просвещение "высвечивается" утраченная в обычном употреблении связь со словом свет, от которого морфемным способом произведено светить 'давать свет', далее морфемным же способом - просветить 'пронизать светом', от него - уже семантическим способом - просветить 'дать знания', и, наконец, от этого глагола - снова морфемным способом - просвещение 'распространение знаний'. Эта длинная словообразовательная цепь настолько отдалила слово просвещение от слова свет, что его вторичное с ним сближение благодаря употреблению в контексте со словом солнце (включающим сему 'источник света'), с одной стороны, оживляет омертвевший образ, а с другой стороны (в нашем случае важно именно это), - как бы дополнительно подчеркивает и то, насколько все-таки далеко ушло от первоисточника "оживляемое" слово. Таким образом, причина семантического напряжения и здесь заключена в большой разнице семантических потенциалов.

Эта связь с производящим особенно важна в современной авангардной поэзии, в которой концептуальное значение окказионализмов, особенно семантических, оказывается иногда настолько абстрактным, что содержание понятия как такового становится очень бедным. Так, в выражении И.Жданова трамвайная печаль значение окказионализма трамвайная в сущности сводится к понятию 'обыденная'.

Из этих примеров видно, как много здесь материала для осознания собственно лингвистических аспектов создания тропов и причин их удачности или неудачности. Насколько сильно и как именно сказываются эти разные приемы "тропотворчества" на семантической энергетике тропа и текста в целом, особенно текста художественного,- один из важнейших вопросов лингвистической стилистики и психолингвистики. Но и в деловом тексте проблема энергетики слова важна - хотя бы в плане речевого воздействия, как один из элементов речевых тактик [10], то есть проблема эта имеет выход также и в социолингвистику.

Слово и его орфографическая запись

Исследуя орфографию, мы по преимуществу говорим о ее соотношении с внешней, формальной стороной языка - его фонологической системой.

Взять хотя бы такой простой вопрос, как коммуникативная роль ошибки и описки. Коммуникативно-прагматические свойства орфографии проявляются в том, что описка в большей мере препятствует коммуникации, чем ошибка [12].

С проблемой орфографических реформ и неизбежного при всякой реформе переходного периода связан вопрос о реакции читающего на привычность - непривычность орфографической записи. Здесь имеется по меньшей мере два аспекта. Один относится к собственно орфографии: какой должна быть частотность новых орфограмм. Чтобы текст, написанный по реформированной орфографии, сразу узнавался как таковой и, таким образом, не создавал смешения двух орфографий [13]. Но есть и аспект коммуникативный: как узнается слово при непривычной орфографии? Поразительные факты обнаружились в двух экспериментах, из которых один был проведен сознательно, а другой - непреднамеренно.

Изучая коммуникативные возможности фонетического принципа орфографии, Е.А.Позднякова в поставленном под моим руководством эксперименте предлагала для чтения современный русский текст, общепонятный по содержанию, но написанный по фонетическому принципу. Люди с филологическим образованием обычно начинали читать с запинками, но под конец, усвоив в ходе чтения "правила игры", переходили к достаточно беглому чтению. Вполне грамотные люди без филологического образования (например, преподаватели кафедры гражданской обороны) воспринимали текст как абракадабру и допускали совершенно немыслимые ошибки.

Это реакция грамотных людей, умеющих быстро читать и по роду своей деятельности много читающих.

А вот какова реакция человека малограмотного - реакция, обнаруженная мною совершенно случайно. В 1997 г. я опубликовал воспоминания старой работницы М.Н.Колтаковой, имевшей всего один класс образования [14]. Когда я вручил ей вышедшую книгу, она села за стол и принялась ее читать вслух. Дело в том, что текст был напечатан двумя способами: фрагменты рукописи Марии Николаевны, напечатанные по нормативной орфографии, перемежались с магнитофонными записями ее устных рассказов, воспроизведенными в фонетической. Я с понятным любопытством ожидал, каким же образом будет реагировать моя старушка, когда дойдет до подобного отрывка. Так вот, реакции не было никакой! Она читала текст, записанный фонетически, в том же темпе и с той же интонацией, что и записанный нормативно! Сначала я был просто ошарашен, однако потом понял: она весь текст именно читала, тогда как грамотные люди не читали, а узнавали слова, и фонетическая запись этому узнаванию мешала из-за непривычности. Чтению же в точном смысле этого термина она помешать не могла.

Собственно говоря, чтение - это частный случай узнавания написанного слова. С особой очевидностью это проявляется в идеографии: ведь при записи слова иероглифом или символом вопрос о чтении вообще не стоит. Тем не менее мы безошибочно узнаем, например, в символе 2 все пять словоформ слова два (2 рубля, 2 копейки, 2 копеек, 2 копейкам, с 2 копейками, о 2 копейках) и все 12 форм слова второй (2 класс, из 2 класса, 2 классу, со 2 классом, во 2 классе, все 2 классы, на 2 мая, 1/2, умножить на 1/2, 3/2, прибавить к 3/2, сравнить единицу с 3/2). Даже при записи слов по фонетическому принципу, но без акцентуации в русском языке с его разноместным ударением узнавание играет заметную роль. В записи питак мы узнаем словоформу <p'ita€k>, поскольку словоформы <p'i’tak> не существует.

Особняком в сфере письма стоит совсем еще мало изученный вопрос об эстетике написанного слова или, лучше сказать, записи слова. Эстетические функции орфографии не раз вызывали всякого рода возбуждение, но по преимуществу у писателей и поэтов, которые, не будучи языковедами-специалистами, подчас не понимали, о чем говорят, хотя в иных случаях проявляли тонкое художественное чутье и большую изобретательность в использовании эстетических возможностей письма.

Здесь необходимо прежде всего разграничить языковые и неязыковые аспекты письменной коммуникации. Нет сомнения, что запись текста содержит многочисленные семиотически существенные элементы, не имеющие отношения к языку. Таковы хотя бы, например, размер, цвет и стиль шрифта (почерка), формат листа, качество бумаги и печати и т. д. Расположение текста в виде каких-то изобразительных фигур тоже относится к внеязыковой сфере: см. опыты А.Вознесенского. Сюда относятся и некоторые орфографические моменты. Так, А.Блок и С.Есенин связывали написание о в слове жолтый с некими отрицательными эмоциями. Однако написание о не имеет в данном случае никакого языкового содержания, поскольку не может быть прочитано иначе, нежели написание желтый или жёлтый. Это чисто зрительный образ, как и ять в слове лъсъ, без которого тому же А.Блоку лес не казался лесом.

Другое дело - написания вроде ужь, покажю или жьивот (ср. строки А.Блока: Ужь я ножичком полосну, полосну или Д.Бурлюка: В жьивоте чертовский голод). Здесь перед нами изображение одной из черт "одесского" произношения с мягкими шипящими вместо нормативных твердых.

Еще один пример - заглавные буквы в начале имен существительных (по образцу немецкого правописания) в пародии на Гофмана у С.Кирсанова (см. его поэму "Моя именинная"). Вместе с немецкими вставками (kleine Tochter Колдуна; Herr Коммерции Советник, уважаемый Отец и т. п.) этот прием сигнализирует читателю не что иное, как установку автора на чтение текста пародии с немецким акцентом.

Систематизация подобных приемов также имела бы существенное значение для осознания семантической - в частности лексико-семантической - стороны письменной коммуникации.

Таковы те аспекты исследования русского слова, его функционирования, словообразовательных потенций и, наконец, изображения на письме, которые кажутся мне на сегодняшний день наиболее актуальными и наиболее нуждающимися в активизации исследовательских усилий.

Мир человека, отраженный в слове, требует умения взять предмет субъективно, а этого умения по-прежнему очень и очень недостает не только языковедам, но и всем, кто занимается сферой духа. Слово отражает не обстоятельства бытия как таковые, а осмысление и изменение бытия людьми. С этим нелегко примириться, еще труднее конкретно работать, но таково наше дело.

Литература

1. Колесов В.В. О логике логоса в сфере ментальности // Мир русского слова. 2000. № 2. С. 54.

2. См., напр: Арутюнова Н.Д. Референция // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990. С. 411-412.

3. Ср. в связи с этим понятие семного варьирования в кн.: Кузнецова Э.В. Лексикология современного русского языка. М., 1989. С. 120, и ее примеры: морской бинокль - театральный бинокль, мокрый снег - мокрая одежда.

4. См.: Марков В.М. О семантическом способе словообразования в русском языке. Ижевск, 1981, а также опубликованные в 80-х-90-х годах работы Э.А.Балалыкиной, И.Э.Еселевич, Э.В.Марковой, Г.А.Николаева, М.А.Пильгун, Е.Б.Сухоцкой, автора этих строк и других исследователей. Библиография работ по этой проблематике исчисляется уже многими десятками наименований.

5. Сухоцкая (Кузнецова) Е.Б. Семантические процессы в языке современной поэзии. (Метафора и метонимия в текстах метаметафористов): Автореф. дис... канд. филол. н. СПб., 1996. С. 19.

6. Словарь русских старожильческих говоров Среднего Прииртышья: Дополнения. Омск, 1998. Вып. 1.

7. Кузьмина Н.А. Интертекст и его роль в процессах эволюции поэтического языка. Екатеринбург, 1999. С. 31-34.

8. Колесов В.В. Древнерусский литературный язык. Л., 1989. С. 155 и др.

9. Сухоцкая (Кузнецова) Е.Б. Указ. раб. С. 12, 19.

10. О речевых тактиках см. Иссерс О.С. Речевые стратегии и тактики русской речи. Омск, 1999.

11. Голев Н.Д. Антиномии русской орфографии. Барнаул, 1997. С. 35 и др.

12. Он же. Помехи письменной речи как проблема коммуникативной орфографии русского языка // Методология современной лингвистики: Проблемы, поиски, перспективы. Барнаул, 2000. С. 62-63.

13. См. об этом: Бреусова Е.И. Работа над усовершенствованием русской орфографии в послеоктябрьский период и некоторые вопросы общей теории орфографических реформ: Автореф. дис... канд. филол. н. Красноярск, 2000.

14. Воспоминания работницы М.Н.Колтаковой "Как я прожила жизнь": Публикация и исследование текста. Омск, 1997.

15. Из новейших публикаций по этой теме укажем кн.: Булохов В.Я. Экспрессивная орфография. Красноярск, 2001. Книга имеет не монографический, а учебно-методический характер, но содержит интересный материал.

16. Эти примеры взяты из указанной книги В.Я.Булохова, содержащей также и много другого интересного материала подобного типа. Спорной кажется отстаиваемая автором целесообразность работы с таким материалом в средней школе (хотя в старших классах, особенно школ с филологическим уклоном, это, вероятно, возможно - при условии твердых орфографических навыков у учащихся). Однако данный материал представляет немалый интерес в чисто теоретическом плане для исследователя письма и письменной коммуникации в ее эстетической функции.

Текущий рейтинг: