Проверка слова:  

 

Филологические науки

 

Образованный ученый. Часть 2

25.10.2001

О. Н. Трубачев

Часть 1

Пробираясь между Сциллой интердисциплинарности и Харибдой специализации, исследователь должен помнить об опасных крайностях. Очень верно сказано, что «чрезмерная специализация грозит ученому потерей интеллектуальности, разрывом связей с общечеловеческой культурой, из которой возникла и с которой в действительности тесно связана современная наука» 1. «Развитие ученого, – пишет Котарбинский, – …должно напоминать клепсидру. Начинаться оно должно с широкой энциклопедической базы, после чего должна последовать концентрация специализации и, наконец, затем снова постепенное расширение круга проблем» 2. Великолепно сказано у Котарбинского о том, что он называет «горизонтами мысли»: «Как всем известно, успех в специальной работе зависит от достаточного овладения собственной специальностью, а она требует, чтобы ограничивались ею. Такое ограничение создает угрозу, что сам человек сделается ограниченным человеком… Теперь мы хотим поднять эту тему применительно к интеллектуальным специальностям… И здесь мы также видим принципиальное решение не в возврате к какому-то индивидуальному пантехнизму, к совокупному компетентному практикованию во многих других специальностях, а в углублении определенной специальности и расширении, таким образом, горизонтов мысли. Не выглядывать в мир каждый раз через другое окно, а присматриваться ко всем явлениям мира через одно и то же окно» 3. То, что вам рассказывалось выше об ориентации в общих теориях, тоже есть не что иное, как попытка взглянуть на широкий мир общих проблем языка через свое окно этимологии и лексикологии, тем более что это делалось не так уж часто.

Мы с вами условились с самого начала смотреть на вещи широко. Для нас с вами образованный лингвист – это филолог, гуманитарий, ему небезразлично место гуманитарных наук в кругу всех наук, он гордится своим делом, он не согласен на второстепенную роль для своей науки, свою профессию лингвиста он не променяет ни на какую другую; он хорошо знает свою узкую специальность, но пытливо интересуется всем языкознанием. Он увлеченно работает, и не хотелось бы ему мешать, но все-таки давайте зайдем в его воображаемый кабинет и посмотрим, как он пишет, какими путями добивается лучшего понимания проблемы со стороны читателя, какими методами и понятиями оперирует в своей исследовательской практике, как разбирается в сложном, изменяющемся мире идей, насколько сознательно (или просто привычно?) обращается он хотя бы с некоторыми важными категориями, наконец, как он умеет ошибаться. Обо всем подробно не скажешь, да и не нужно.

Начнем со стиля. Каков стиль, таков и сам наш образованный ученый. Мы пишем, чтобы быть понятыми, следовательно, мы заинтересованы писать просто. Однако распространена тенденция писать утонченно, не без сложностей, так сказать для избранных, которые способны оценить эти сложные термины, символы, формулы. Не протестуя против элегантности, мы возражаем против показной элегантности. На ее оборотную сторону обращает внимание известный уже нам Пиппард, сказанное им касается равно и нас, лингвистов: «Эта элегантность прельщает, однако на практике она не добавляет начинающему физику сил для решения задач, а скорее уводит его в сторону от понимания элементарных истин» 4. Такой культ элегантности ведет к сильно развитому формализму, а "опасность сильно развитого формализма заключается в его уникальности", – говорит Пиппард и продолжает далее: «Таким образом, эти методы могут быть крайне сильными для решения неразрешимых задач, но они не порождают в воображении аналогий, которые могли бы привести к решению неразрешимых задач» 5. За примерами у нас далеко ходить не нужно. Несмотря на попытки формализовать этимологическую процедуру (А. С. Росс, Я. Рудницкий, Л. Киш), в этом деле не продвинулись дальше констатаций известного: можно формализовать (изложить, записать формульно) известную этимологию, но не существует формул, порождающих новые, ранее неизвестные этимологии. Некоторые мои коллеги, которые в конце 50-х – начале 60-х гг. вели разговоры, что вот, мол, скоро этимологии начнет выдавать машина, думаю, давно убедились в несерьезности этих разговоров. На смену человеку-лексикографу едва ли придет машина-лексикограф, даже если об этом и продолжают разговаривать люди, не сделавшие сами ни одного словаря. Им бы следовало помнить, что словарь – это воплощенный критерий лингвистических теорий, и сложное и тонкое дело лексикографии – это не какая-нибудь вспомогательная операция, которую просто формализовать.

Уже в самом начале говорилось, что есть ученые-регистраторы и ученые-исследователи. Думается, что сейчас, после распространения методов синхронного описания, первых стало даже больше. Но науку двигают в конечном счете вторые. Собственно, сейчас в науке просто описания – без исторической глубины или просто анализа – котируются невысоко. Приведу только два, но зато довольно ярких высказывания. Пиппард прямо и образно говорит о «недоброжелательном уважении, которое вызывает просто аккуратное описание явлений» 6. Другие естественники прямо отвергают «неправдоподобную точность» описания, предпочитая ей «объективную неопределенность», и толково объясняют причину такой своей позиции – постоянное развитие объекта познания7.

Нужно ли говорить, что мы тоже имеем дело с развивающимся объектом. Если в основе описания лежат статистические представления, а сам объект описания является развивающимся, ясно, что одних статистических представлений недостаточно; необходимо перейти к представлениям более высокого порядка – динамическим, но переход этот не для всех и не всегда легок8. Достаточно сказать, что накопленные современной лингвистической типологией наблюдения, важные для исследователя, как правило ориентированы на статику. Но типология страдает статичностью как бы вынужденно, а классический структурализм возводит статичность в принцип, что уже выглядит сейчас как признак старения теории. Соссюр писал: «Лингвистика уделяла слишком большое место истории; теперь ей предстоит вернуться к статической точке зрения...» 9. Уже здесь у Соссюра имплицитно заложена идея цикличности развития науки и как бы неизбежности последующего возврата к истории на новом уровне. Об ограниченности статической, якобсоновской типологии неплохо сказано у Л. С. Мельничука: «Таким образом, эти авторы пытаются перенести на доисторические этапы формирования систем вокализма данные, характеризующие языки с уже сформировавшимся вокализмом. Ясно, что такой подход логически несостоятелен» 10.

Еще Соссюр указал, что статика (синхрония) сопряжена с определенными упрощениями объекта исследования11. Столь же универсальной можно сейчас считать констатацию большей объяснительной силы у диахронического исследования. Знаменитые соссюровские дихотомии язык — речь, синхрония — диахрония сыграли свою роль в науке и постепенно утрачивают былую теоретическую актуальность. Но классический труд Соссюра не покидает рабочего стола лингвиста. Кроме Соссюра — теоретика синхронической лингвистики с его страниц сейчас все чаще обращается к нам Соссюр — тонкий знаток истории языка. Эти части его книги читаются сейчас со все более острым интересом, как, например, неизменно актуальная глава о реконструкциях, которые характеризуются как цель любого сравнения, регистрация успехов науки и надежная процедура. Любая письменная традиция, даже такая, как латинская, имеет пробелы и нуждается в реконструкции. Конечно, Соссюр имеет в виду только фонетическую реконструкцию; о семантической реконструкции вопрос встал много позже. Эта последняя зависит от успехов семантической типологии, а здесь еще предстоит многое сделать.

Мы уже упоминали о слабостях статической типологии. Необходимо указать также на предельность, неуниверсальность универсалий. Бóльшая стабильность морфологии, чем лексики, оказывается иногда исследовательской привычкой, а не универсалией. «Специалист-индоевропеист удивится, увидев, что на африканской территории лексика имеет абсолютное преимущество над морфологией» 12.

Мы — за историческое языкознание и глубоко верим в его еще не исчерпанные потенции, обогащенные структурно-типологической методикой. Но необходимо трезво сознавать, что наша наука не может объяснять всегда все и притом совершенно однозначно. Множественность решений вообще свойственна для наук объясняющих, в том числе точных и естественных.

Образованный, мыслящий лингвист трезво отнесется к любой надвигающейся на него волне моды (а моды в науке ах как сильны, и устоять против них бывает трудно и зрелым мужам науки, о женах я уж не говорю). Сейчас, когда язык готовы растворить в едином контексте культуры, настоящий лингвист останется лингвистом, он продолжает искать ответы в материале языка, в лучших достижениях своей науки. Он должен уметь находить там, где другие давно не ищут или привыкли искать другое. Неразумно одной прямолинейности противопоставлять другую, лишь бы свою, и настаивать снова, как это делали не так давно, на имманентности развития языка. Язык не закрыт для внешних влияний. Но он отряжает и преломляет их своеобразно. Даже лексика предметов материальной культуры знает много чисто лингвистических парадоксов. Еще Виктор Ген искренне удивлялся: «Достопримечательно, что слово Butter, butter ‘сливочное масло’ пришло к большинству народов Западной и Центральной Европы окольным путем с Понта Евксинского через Грецию и Италию – две страны, которые почти не знали и не ценили продукт, обозначенный этим словом» 13.

Настоящий лингвист не покоряется предвзятым суждениям. Он подвергает их сомнению и часто находит подтверждение своим сомнениям. Например, что бурные эпохи в истории не обязательно отражаются в резких фонетических изменениях (а так обычно думают); что литературный язык не всегда и не везде связан с наличием письменности, чему пример — Гомер; что диалектные различия объясняются не расселением, а фактором времени. Эти отнюдь не избитые решения, важные для этногенеза, лингвистической географии, исследования литературных языков, можно найти в «Курсе» Соссюра14.

Огромной, зыбкой массой расстилаются перед исследователем словообразование и семантика современного языка. Их исследование является актуальным, но вместе с тем тонким делом, изобилующим парадоксами и предъявляющим требования не только к уму и кругозору, но и к чувству юмора исследователя. Синхронное словообразование, если о нем вообще возможно говорить, принимая во внимание процессуальную природу термина и понятия «словообразование», должно пониматься в тесной связи с диахроническим словообразованием. На первый план выдвигается функционирование и — в каком-то объеме — порождение в речи. Как говорил еще Соссюр: «Таким образом, формы сохраняются, потому что они непрерывно возобновляются по аналогии…»15. Здесь кратко, парадоксально, но метко схвачено то, о чем теперь пишутся большие книги. Но отличие слов от фраз в речи в том и заключается, что фразы — большей частью новые, а большинство слов – уже известные (слышанные), на что обращает внимание теоретик синхронного словообразования Урбутис16. Исследователь синхронного словообразования тяготеет к актуальному языковому сознанию, и Соссюр называет это субъективным анализом: «С точки зрения субъективного анализа, суффиксы и основы обладают значимостью лишь в меру своих синтагматических и ассоциативных противопоставлений...» 17 Как определить при этом границы объективного научного анализа? Углублять ли его в этимологию и историю, поскольку это может уберечь от грубых ошибок, произвола и субъективизма, оставив описательное словообразование и «динамическую синхронию» за функционированием? Многим хочется провести черту здесь между синхронией и диахронией, но удалось ли это кому-нибудь в чистом виде? Корректно ли говорить о словообразовании или деривации заимствований или лучше все-таки видеть здесь включение в какой-либо ряд, т. е. адаптацию18? Но настоящий лингвист, на своем опыте знающий, что вопросов всегда бывает больше, чем готовых ответов, не спешит и тут с готовыми суждениями и осуждениями. Он внимательно приглядывается к описательному (функциональному) словообразованию и словоупотреблению, дающему выгоды непосредственного наблюдения. Среди таких наблюдений встречаются методологически чрезвычайно важные, например о несовпадении семантической и формальной мотивации19.

Образованный лингвист не знает очень многого и старается никогда не забывать об этом. Но и это не спасает его от ошибок. Самые опытные и образованные делают ошибки, часто весьма досадные, особенно — для них самих. Ошибаться свойственно человеку, но это плохое утешение. Собственно, прав на ошибку у нас не так-то много. Ни сложность предмета, ни высокий полет мысли никогда не извиняли неточностей в анализе или опечаток в книге. Надо воспитывать у себя точный глаз. Терпеливо читая и перечитывая, «что я там такое написал», мы всегда найдем у самих себя с чем поспорить, что исправить, а что и просто вычеркнуть. Придирчивая автотекстология — хорошая школа борьбы с верхоглядством. Что же касается самих ошибок, в науковедении предпринимались опыты описания «характерных ошибок науки». Это уже упоминавшийся в нашей первой беседе провинциализм, т. е. стремление ученого перенести признаки своей области на другие области знания; «стремление к нахождению различий при обнаружении нового и утрата целостного представления о предмете исследования»; «избыточность информации»; «подмена общего частным, главного – второстепенным, определяющего – случайным»; «переоценка роли эксперимента» 20. Хотя это перечисление ошибок было первоначально адресовано не нам, а геологической науке, оно заслуживает также нашего внимания. В пункте о переоценке роли эксперимента содержится, между прочим, поучительная рекомендация не полагаться излишне даже на успешный эксперимент и безукоризненную модель; смысл в том, что рафинированность условий их построения как раз мешает увидеть всю сложность объективной действительности. Занятно читать, далее, как сами электроэнергетики предостерегают против излишней веры в могущество вычислительной техники, так как и она «приводила к ошибочным представлениям – будто бы можно вычислить развитие сложной системы во всех ее деталях...» 21.

Творческий исследователь, искатель не может полностью ни предсказать, ни предвидеть результат своей работы. Нo он обязан представить детальный план. В сущности, это конфликт, выйти из которого поможет только разумный компромисс, учитывающий интересы и требования обеих сторон – работника и учреждения22. В интересах эффективности творческого труда план не должен поглощать все активное, творческое время личности. Кто-то говорил, что плановая работа должна занимать лишь одну треть активного времени; не знаю, скорее всего это индивидуально. Долговременные, трудоемкие лингвистические работы, как например словари, требуют в целом больше. Но и неустанное перо лексикографа необходимо периодически откладывать в сторону, чтобы подумать на другие научные темы. Что сказать о досугах? Большая наука, к сожалению или к счастью, не любит отпускать своих людей. Лично я давно отказался от намерения освободить свои субботу — воскресенье от научных занятий. Говорят, «мозг не отдыхает». Но жизнь так сложилась, интерес берет верх, а организм, я думаю, тоже привык (что ему остается делать?).

Нашим громоздким коллективным плановым работам сопутствуют большие канцелярские издержки. Все стонут от oтчетности. «Отчетность пожирает время», – признает Котарбинский23. Львиную долю времени при коллективных работах забирает общение между работающими. Просто человеческое общение превратилось в роскошь. А эмоции? О них ни в коем случае нельзя забывать, они напомнят о себе сами, ведь наука – борьба мнений, а следовательно и эмоций. «Но даже и между подлинными учеными, принадлежащим к разным школам, в какой-то мере поддерживается состояние необъявленной войны» 24. Таким образом, образованный ученый, если он живет и работает по полной программе, живет трудно.

Наш образованный ученый может многое: работать на овощной базе, таскать и грузить мешки в ящики, работать на уборке урожая. Но его место – за рабочим столом. В интересах науки. В интересах общества. Берегите образованных ученых – и мужчин и женщин.

Впервые опубликовано в журнале «Русская словесность» № 2, 1993 г.



1 Методология исследования развития сложных систем. Естественнонаучный подход. Л., 1979. С. 292.
2 Там же. С. 215.
3 Kotarbiński Т. Указ. соч. С. 286.
4 Пиппард Б. Образованный ученый. С. 41.
5 Там же.
6 Там же. С. 29.
7 Методология исследования развития сложных систем. С. 90-91.
8 Там же. С. 215.
9 Соссюр де Ф. Указ. соч. С. 115-116.
10 Мельничук А. С. О генезисе индоевропейского вокализма // Вопросы языкознания. 1979. № 5. С. 13.
11 Соссюр де Ф. Указ. соч. С. 134.
12 Problemi della ricostruzione in linguistico. Atti del Convego internazionale di studi. Palva, 1-2 ottobre 1975. Roma, 1977. P. 207.
13 Hehn V. Cultivated plants and domesticated animals in their migration from Asim to Erope Amsterdam, 1976. P. 129.
14 Соссюр де Ф. Указ. соч. С. 183, 231-232, 203, 245.
15 Там же. С. 207.
16 Urbutis V. Указ. соч. С. 51.
17 Соссюр де Ф. Указ. соч. С. 223.
18 Urbutis V. Указ. соч. С. 115.
19 Там же. С. 75, 83.
20 Методология исследования развития сложных систем. С. 256
21 Там же. С. 257.
22 Kotarbiński Т. Указ. соч. С. 286.
23 Там же. С. 236.
24 Методология исследования развития сложных систем. С. 298.

Текущий рейтинг: