Проверка слова:  

 

Филологические науки

 

Образованный ученый. Часть I

24.10.2001

О. Н. Трубачев

Собственно говоря, название это не придумано мной, оно представляет собой перевод с английского — «The educated scientist» — названия публичной лекции английского физика Б. Пиппарда, включенной в переводной сборник с таким же названием 1. Само выражение это кажется избыточным: образованный ученый? Но ведь ученый не может не быть образованным. Так-то оно так, но в современном мире ученых стало очень много, и уже одно это обстоятельство сигнализирует о возможном снижении общего уровня. Среди ученых все больше появляется людей, которых Пиппард относит к категориям «средний исполнитель», «средний ученый».

Два слова о терминологии. В противоположность русскому языку с его единым обозначением наука (кстати, слово еще праславянского происхождения) и единым названием деятеля — ученый, в английском существуют два — scholar 'ученый-гуманитарий', 'схоласт' и scientist 'ученый-естественник, специалист по точным наукам'. Соответственно этому производное scholarship означает «пассивная ученость, эрудиция», а коррелят science значит «точная наука», «действенные знания». Насколько можно понять Пиппарда, scientist — это более уважаемое лицо, чем scholar, поэтому переводчик пытается перевести последнее по-русски не то как «грамотей», не то как «школяр». У Пиппарда, конечно, свой ход рассуждений: «Должен ли ученый быть исследователем, который посвящает свою жизнь открытию новых истин, или, быть может, это ученый муж, хорошо сведущий в том, что уже открыто? Это только предполагаемые аспекты его возможного будущего, но он может быть подготовлен и для деятельности технолога, администратора, чиновника, учителя, или же, что наиболее вероятно, для его карьеры окажутся полезными качества сразу нескольких специалистов: и ученого, и администратора, и учителя...» 2.

Разумеется, нас интересует больше всего место ученого-гуманитария. Мы убеждаемся с огорчением, что физик Пиппард несправедлив к гуманитариям и проявляет по отношению к ним типичную заносчивость технократа. Он, например, говорит о склонности гуманитариев к «интеллектуальной неуравновешенности» и критиканству вследствие «чрезмерной учебы в той области, где невозможны категорические суждения» 3. Далее там же: «В научных вопросах мы представляем тот авторитет, за которым студенты могут следовать без стыда, и этим мы в корне отличаемся от ученых гуманитариев». Здесь налицо противоречие самому себе, потому что, согласно Пиппарду: «...настоящая физика и техника начинается там, где... уравнения уже не имеют конечных решений» 4. Следовательно, ни категоричность суждений, ни конечность решений в настоящей науке не следует переоценивать. Однако миф о том, что гуманитарии — это в основном адепты каких-то зыбких и туманных линий, очень живуч. В большой и в целом интересной книге Дж. Бернала «Наука в истории общества» 5 о гуманитарных науках говорится мало и местами очень недальновидно. Начнем с того, что филологию он вообще забывает. С этим, впрочем, нередко мы встречаемся и у нас, когда материалы об общественных науках, например, в наших газетах обрываются, как правило, не доходя до филологии, и уж тем более – языкознания. Еще античность завещала нам, что знания человека о себе и своем обществе (надматернальные, т. е. немедицинские, скажем) – высшие знания вообще («познай самого себя»). Бернал пишет, что общественные науки – самые молодые и несовершенные, он неуверен даже, насколько их можно сейчас назвать науками (видимо, и этот почтенный британец заколебался, отнести ли их к science или к scholarship). Более того, он сочувственно передает мнение тех, кто полагает, что «общественные науки представляют собой остроумные, но безрезультатные слова. Они годятся для выбора темы диссертации и для получения ученой степени, годятся, чтобы занять преподавательское место, работать в рекламном бюро или в ученом совете» 6. Вот даже как! В дальнейшей критике общественных наук у Бернала находим и верные замечания, например о переплетении наблюдателя и наблюдаемого7; он согласен признать, наконец, и сложность объекта и ввиду специфики объекта очень скептически судит о применении к общественным наукам математического метода или отсюда биологического с проистекающими отсюда упрощениями и ложными выводами8. В целом же это типичный образец критики извне, когда сам aвтор находится в одном лагере с теми, кто разделяет и поддерживает миф о том, что язык и другие предметы гуманитарных наук — это собрание фактов, которые можно понять без всякой науки вообще.

Критики извне, думая, что они критикуют современные гуманитарные науки, на самом деле воюют с давно минувшим прошлым, так что надо еще сперва разобраться, с чем мы имеем дело — с действительным отставанием гуманитарных наук или с отсталостью критики. Мнение о том, что нынешнее состояние гуманитарных наук напоминает положение естественных наук до Галилея и Ньютона, в том смысле, что в гуманитарных науках якобы по-прежнему «нет достаточно планомерного и контролируемого эксперимента – критерия практики при их применении» 9, следует признать глубоко устаревшим. Вот что пишет профессиональный лингвист – англист Г. Пильх: «Традиционная дихотомия между искусствами (arts) и науками (sciences) неприменима к языкознанию. По традиции языкознание зачисляют в искусства, изучающие древние тексты и историю языков. Однако его методы носят экспериментальный характер, направленный на построение доказуемых гипотез. Они могут подтверждаться с формальной точностью» 10. Но уже более чем полвека тому назад экспериментальность научного языкознания обосновал Л. В. Щерба в статье «О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании», где он пишет: «Но, построив из фактов... некую отвлеченную систему, необходимо проверить ее на новых фактах... Таким образом, в языкознание вводится принцип эксперимента» 11. Щерба указывает, что без эксперимента почти невозможно заниматься такими отраслями языкознания, как синтаксис, лексикография и стилистика12, и заключает словами: «...я здесь лишь впервые теоретически обосновываю то, что практически, вероятно, многими делалось» 13.

Было время (оно еще не совсем окончилось до сих пор), когда назвать данную науку искусством (возможный дополнительный предикат: «как это все нестрого!») — значило нанести большой моральный ущерб. В нас самих от тех времен еще сидит остаточный комплекс неполноценности. Помню, что на мою психику угнетающе действовали высказывания, что этимология до сих пор остается по большей части ars, а не scientia. Сейчас, положим, этого уже не слышно, но не в том сила. Мы можем сейчас даже великодушно вернуться к рассмотрению этого вопроса и сказать: да, в данной отрасли науки есть элемент искусства, как есть в ней и основа точного знания. И констатируем мы это не в осуждение слабостей данной дисциплины, а как признание ее глубины. Потому что послушайте, что говорит физик Пиппард: «...физика – это нечто намного большее, чем набор законов, применение которых дело элементарного навыка. Физика — прежде всего живое творение рук и мозгa, которое передается более примером, чем зубрежкой. Она воплощает искусство решать проблемы материального мира. И поэтому физике надо учиться, но учиться как искусству» 14.

Величайший и до сих пор недостаточно еще оцененный эксперимент языкознания — это словарь, лексикографии, ибо последняя является преимущественным практическим критерием выделения слова и определения его значения, что есть конечная цель научного языкознания. Лексикография заимствована у языкознания практически всеми прочими науками и использована в них вторично как форма кодификации их собственных терминов и метаязыков (языков описания). Одно это придает языкознанию исключительную важность в системе всех наук, и не одних только гуманитарных. Но не будем сейчас настаивать на выделении языкознания из этих последних, а тем более — из филологии. Изоляционизм (а мы еще будем говорить о нем) принес больше ощутимых бед, чем воображаемых достижений. Поэтому нас тревожит, например, отставание в оценке всех гуманитарных наук, а не одного только языкознания. Мы как-то привыкли (и не мыслим это себе иначе), что патенты (авторские свидетельства) за открытия в области гуманитарных наук не выдаются. Конечно, я понимаю, одна из возможных причин в том, что ожидаемый эффект тут трудно выразить экономически, подсчитать, например, в рублях, тем более – сделать это адекватно. Но разве это не свидетельствует косвенно о фундаментальном характере гуманитарных исследований? Разве другие фундаментальные исследования всегда легко выразить в рублях в смысле ожидаемого эффекта? Едва ли это возможно без большого практического огрубления. В науковедении раздаются голоса, что общие подсчеты «рентабельности науки в целом, очевидно, лишены какого-либо экономического смысла, поскольку к науке в целом неприменимы такие категории, как «цена», «рентабельность», «стоимость» и т. п. «...На этом основании многие ученые (например, Д. Бернал, М. К. Келдыш) вообще отрицают какую-либо возможность точного определения экономического эффекта науки» 15.

Не в этом гордость гуманитария. То, что о гордости гуманитария говорить уместно и нужно, я хотел бы подтвердить высказываниями ученых двух совершенно разных специальностей. Академик А. Е. Ферсман: «Когда точное и положительное знание захватит в своем победоносном шествии самого человека, тогда во всей красоте будущее будет принадлежать тому, что сейчас мы называем науками гуманитарными… Снова к самому человеку, к его познанию и творческой мысли вернется наука, и прекрасны будут ее достижения на пороге нового мира, когда из того, что сейчас называем мы homo sapiens (человек разумный), создается homo sciens (человек знающий)». И академик Д. С. Лихачев: «Стало банальным говорить о том, что в XX в. расстояния сократились благодаря развитию техники. Но может быть, не будет трюизмом сказать, что они еще больше сократились между людьми, странами, культурами и эпохами благодаря развитию гуманитарных наук» 16.

Однако нельзя сказать, чтобы развитие гуманитарных наук в век техники походило на триумфальное шествие. Утилитарные нужды решили судьбу классической филологии в системе образования. Обычно это считается проявлением демократизации. Но вот О. Семереньи в элегической статье «Latein in Eurора» приводит мнение английского историка Тойнби: «Наивысшее достоинство, которое я нахожу в «классическом» образовании, состоит в том, что его предметом является человек и его дела» 17. В результате этого необратимого процесса мы хуже знаем по-гречески и по латыни, менее свободно ориентируемся в греко-римском наследии, которое все равно пронизывает европейскую цивилизацию, несмотря на отмену классического образования. В результате мы меньше можем объяснить, тогда как «объяснять – дело филолога» 18.

Впрочем, стремительная технизации, не благоприятная для гуманитарных наук, неожиданно сама оказывается вынуждена апеллировать к различным гуманитарным аспектам. То, что представители разных наук заговорили сейчас о «языке науки», само по себе говорит, что без науки о языке не обойтись.

Не случайно в одном из последних номеров журнала лондонского института языкознания была опубликована статья, точнее лекция, профессора П. Стривенса о профессии лингвиста19. Профессор Стривенс показывает себя неплохим лексикографом, он подробно разбирает семантику терминов «лингвист» и «профессия». В число профессий, связанных с языком, он включает специалистов письменного и устного перевода, лексикографов и составителей тезаурусов, преподавателей иностранных языков, специалистов по культуре письма, системам письма и орфографии, по культуре речи и дефектам речи, фонетистов, исследователей речевой коммуникации, специалистов по языку машины, по теоретическому и описательному языкознанию, работников в области национальной языковой политики и планирования, особенно в развивающихся странах, и т. д. По мнению Стривенса, мы живем в эпоху большого интереса общественности к вопросам языка; важность языковых профессий в современном обществе в управлении, иностранных делах, торговле, интеллектуальных вопросах не оставляет для него никаких сомнений. «…В повседневных интересах огромного числа людей язык занимает центральное место, если даже это может быть не всегда явным или признанным. Таким образом, в той или иной форме спрос на «лингвистов» растет» 20. Автор ставит вопрос «What is a linguist» и формулирует в ответ шесть отдельных значений этого слова: лингвист 1 – «спикер при безмолвствующем вожде в западноафриканских обществах во время церемоний»; лингвист 2 — «учащийся или преподаватель современных языков»; лингвист 3 – «разговорное название полиглота»; лингвист 4 — «переводчик письменный или устный» (с пометой: особенно нужны в современном обществе); лингвист 5 – «специалист по грамматике, в том числе описательной»; лингвист 6 – «специалист по языкознанию». «Заметьте, — говорит тут профессор Стривенс, — что вполне возможная вещь, хотя, как я полагаю, и нежелательная, – быть специалистом по языкознанию, не зная ни одного иностранного языка». Он упоминает еще слово linguistician, употребляемое лингвистами практиками пренебрежительно о лингвистах-грамматиках или теоретиках. Столь же дотошно разобрав признаки профессии (не всякий может стать…; нужна подготовка; поддержание профессионального уровня; общественное сознание; регламентация), автор заключает, что профессия лингвиста существует, ибо она отвечает всем этим ДП. Эта лекция-статья Стривенса была адресована к переводческой аудитории, на их стороне и симпатии автоpa (он подчеркивает, что переводчики «особенно нужны»); лингвисты в подлинном смысле слова, т. е. специалисты по научному языкознанию — мы с вами, стоят по шкале Стривенса на последнем месте («лингвист 6»). Их к тому же практики дразнят нехорошим словом linguistician, которому у нас нет эквивалента. Но именно на их плечах лежит основная работа по научному исследованию языка, работа большой трудности, от которой так или иначе зависит практика.

Поэтому главное наше слово — о теории. Обостренное внимание к онтологической сущности науки, свойственное для нашего времени, объясняет небывалый общий интерес к проблемам общего языкознания, к которому сейчас как бы повернуты лицом все специальные отрасли нашей науки. Одним из специалистов частной отрасли языкознания является и автор этих строк, который не избирал делом всей жизни общую теорию и не с нее начинал (и может быть, что греха таить, даже какое-то время недооценивал общее языкознание как таковое, с увлечением работая на уровне фактов; помнится, мой уважаемый научный руководитель даже порицал меня за это: дескать, все хорошо идет у аспиранта Трубачева, не интересуется он только общим языкознанием).

Начинал я в свое время с опытов самостоятельного исследования на уровне фактов и по сей день считаю, что этот путь самый верный для созревания самостоятельного научного работника, и наоборот — для меня остается загадкой, как можно сложиться в самостоятельную творческую личность, если тема твоей диссертации — чужие научные воззрения. Могу сказать, что, лишь пройдя школу фактического исследования, лишь после этого я с отрадой ощутил у себя возрождение интереса к общей теории, и интерес этот оказался осмысленным и избирательным. Опыт фактического исследования помогает самостоятельно ориентироваться и в общих теориях, а это немаловажно, потому что ориентироваться стало не так легко. Вам известно, что XX в.— век крайнего разветвления теорий общего языкознания. Было бы долгим делом одно их простое перечисление, да это и не входит в наши задачи. Положение усложняется тем, что между теориями идет борьба вплоть до взаимоотрицания. На смену структурализму, который незаметно стал «классическим» и разделился на несколько разновидностей, частично приходит генеративный метод. Сама смена теорий объективно объясняется сложностью изучаемого предмета — языка – и непрекращающимися поисками. Конечно, более новая теория не значит более совершенная, хотя само движение теоретической мысли знаменует определенную неудовлетворенность прежней теорией. Очевидно, надо развивать в себе умение критически, здраво – в меру сил – оценивать то положительное, что способна дать каждая теория наряду с тем спорным или просто неприемлемым, что в ней содержится. Оставляя в стороне трансцендентальные моменты в аргументации генеративистов, исследователи других направлений обращают внимание и на некоторые положительные возможности: «Мысль о том, что часть производных всякий раз в акте речи вновь производится по имеющимся правилам (типам словообразования), а не припоминается как окончательные слова языка, тоже не является целиком ошибочной. Ее только нужно было бы больше согласовать со взглядами функционалистов на функционирование производных. Истина, должно быть, где-то посередине» 21. В структурализме к числу положительных достижений следует отнести системно-структурный анализ оппозиций и дифференциальных признаков, констатацию элементов семиотики в языке (языковой знак), но, как отмечалось в литературе, исследование связей целого при этом сильно отставало22. Структурализму так и не удалось преодолеть жесткость дихотомической концепции синхронии – диахронии, смена синхронных срезов всегда оказывалась лишь суррогатом концепции полнокровной языковой эволюции. Идея эволюции, мотивы эволюции – все это оказывалось за пределами возможностей структурализма, но, согласимся, всегда интересовало и будет интересовать языкознание.

Не так уж далеко то недавнее прошлое, когда раздавались голоса, что структурализм — это единственно научное языкознание. Не будем злопамятны, нас всех интересует структура языка. Просто нужно честно признать ограниченность применения также этого метода, который дал наиболее законченные и красивые образцы описания фонологии, но попытки некоторых ученых перенести эти приемы описания на другие уровни языка, «фонологизировать» и их, в общем, не оправдали себя. Меньше всего приемы структурного описания оказались применимыми в лексике, которая упорно сопротивлялась попыткам структурирования, как некая асимметричная и неисчислимая громада. Дело сводилось к oтдельным оппозициям лексем, но что это значит перед лицом незамкнутого множества лексем! Я говорю это, опираясь на свой опыт исследования групп лексики. Не здесь ли зародилась идея, что язык это «система систем», строго говоря, идея недоказуемая. Можно сказать, что лексического теста структурализм все-таки не выдержал. А если учесть, что все прочие уровни языка манифестируются только через лексику (семантика, словообразование, морфология, фонетика, фонология), то это довольно серьезно. Я далек от мысли предложить «лексикализировать» на этом основании все уровни хотя бы потому, что это сопряжено с методологически уязвимой идеей описания менее многочисленных единиц через более многочисленные, но ясно одно – лексика — это эталон асимметрии, а сущность языка, по-видимому, асимметрична, и в этом причина его постоянных изменений. Ни для древнего, ни для нового состояния языка неблагоразумно говорить о всеобъемлющей и тем более — о непротиворечивой системе. Система симметрична, симметрия устойчива; не было бы стимулов движения, ничто бы не сдвинулось с места.

Мы знаем и ежедневно убеждаемся, что в языковой действительности это не так. Всегда есть налицо элементы системы, но целое в принципе асимметрично. И не надо его упрощать или подменять собственными моделями. Таким образом, существует ряд научно-лингвистических методов или теорий. Два из них мы упомянули, кратко назовем и другие. Все мы согласны с тем, что язык есть выражение, реализация нашего сознания, что он является средством коммуникации. По поводу ответа на вопрос, что такое язык, такой радикальный антисоссюрианец, как В. Маньчак, пишет: «Странным и вместе чреватым последствиями является факт, что языковеды дают на этот кардинальный вопрос, как правило, туманные или ошибочные ответы, повторяя, например, вслед за Платоном, что язык — это орудие взаимопонимания... или за Соссюром, что язык является системой знаков. В то время как в действительности язык не что иное, как устные и письменные тексты, т. е. попросту все, что говорится и пишется» 23. Конечно, реплика Маньчака тавтологична («язык есть язык..»), и она одновременно служит нам предостережением, что не нужно спорить запальчиво и не по существу. Да, язык социален, да, он реализуется в виде текстов (ср. с высказываниями Л. В. Щербы о «текстах» как «языковом материале» 24), да, в языке наличествуют элементы системы, да, разные элементы языка наделены разной степенью знаковости, да, язык обнаруживает потенции порождения слов и форм по активным правилам и моделям. Обязательно ли эти утверждения противоречат друг другу? Нет, все они более или менее правильно характеризуют разные стороны языка, и вместе с тем ни один из исследовательских методов или теорий не может претендовать на главную роль по той простой причине, что неисчерпаемое богатство языка превосходит возможности одного метода, и это давно пора понять приверженцам одной теории. Сходные наблюдения можно встретить у представителей других наук, например: «...системный подход может успешно выполнять свои методологические функции в науке, не обязательно выступая в форме теории» 25. Явление богаче закона, согласно материалистической диалектике. Что же говорить о таком всеобъемлющем явлении, как язык! Об этом забывают ревнители чистоты, скажем, структурногo метода, когда им, например, приходится напоминать, что объяснительная сила резко возрастет со вводом исторического аспекта, в противном случае остается «строгое», но малопродуктивное описание. Главное для нас — сам язык и полнота нашего проникновения в него всеми доступными методами.

В исследовательской практике и в научном обмене мнений, в усвоении научной информации приходится считаться с тем, что вместо достаточно гибкого и широкого методологического подхода к языку весьма распространены односторонние концепции и изложения. Так, и сторонники и оппоненты Соссюра хорошо помнят, что у него сказано: «Язык есть система знаков, выражающих понятия» 26. Почему-то и те и другие не придают должного значения его же словам: «язык есть факт социальный» 27. Дальше мы еще коснемся других положений этой книги, на которые полезно обращать внимание сегодня.

Работая в целом на иных направлениях, я в то же время считаю, что возможности системно-семиотического подхода отнюдь не исчерпаны, что их можно и следует развивать. Так, Соссюр, например, практически не обратил внимании на особую знаковость (сверхзнаковость) имени собственного, на ее способность к возрастанию по мере забвения лексико-семантического субстрата. Знание эквивалентной передачи этих знаков одного языка н культуры средствами знаков другого языка и культуры — неизменно острый вопрос. Когда лет 35 тому назад наш чехословацкий коллега Ольдржих Лешка делал сообщение в Институте славяноведения АН СССР на хорошем русском языке, он все упоминал там о каком-то «коданьском» структурализме и не все присутствующие сразу разобрались, что это копенгагенский структурализм, только по-чешски (kodańský). Довольно давно по телевидению транслировался многосерийный французский фильм «Жан-Кристоф»; из него мы узнаём, что брата Жана-Кристофа обокрали в Майансе, дело было в Германии, но такого города в Германии нет, а есть Майнц, по-французски — Мауеnсе. Эта ономастика настроена на французского читателя и зрителя, не слишком образованные переводчики не посчитались с этим. В плане передачи таких имен-знаков, настройки их, так сказать, на русского читателя, а не на французского этому роману у нас с самого начала не повезло: он продолжает называться у нас по-французски — «Жан-Кристоф», а надо – «Иоганн Кристоф», ведь герой — немец, а главное — эти немецкие имена в русском культурном обиходе вполне приемлемы, в отличие от французского культурного обихода. Теоретическое положение об особом характере знакомости имен собственных (их Sprachbezogenhelt, языковая ориентация) имеет, таким образом, отражение на практике. Неучет его приводит к логической ошибке: умножаются сущности, о чем я уже писал28; кроме того, происходят помехи на культурном уровне. Близкое положение о том, что не существует исключительной антитезы «знаки» — «не-знаки», но есть знаки в большей или меньшей степени», находим в книге О. С. Ахмановой29. Но, как верно заметили авторы упомянутой книжечки, главный объект языкознания — значение30, и сознательный учет существующих методов вовсе не предполагает их смешения31, и в этом — тонкость интердисциплинарного подхода. Стоит ли говорить, что такая опасность особенно велика в эпоху расцвета моделирования, когда начинают изучать свою модель и метод вместо объекта и происходит уже упоминавшееся смешение наблюдателя и наблюдаемого.

«Независимость отрасли науки» и ее крайние формы нам, в общем, известны на конкретных примерах, и поэтому не лишено интереса изложение этого вопроса в уже известной нам книге Котарбинского «Трактат о хорошей работе» – «В сфере человеческого умения, например изящных искусств, спорта, игр, повторяется ситуация, когда мастера в данной отдельной отрасли увлекаются лозунгом ее независимости от других искусств и учета только того, что свойственно для нее… Этому сопутствуют изоляционистские лозунги вроде «искусство для искусства», истолкования языковых явлений исключительно языковыми причинами и т. д. Постепенно в такой изолированной специальности наблюдается тенденция к непревзойденным рекордам… возникают периоды парадоксальности, экстравагантности либо из-за остывании интереса к типичным проблемам, либо из-за исчерпания новых непарадоксальных возможностей. Против тяжелой болезни наступающего затем бесплодия главное лекарство — порвать с изоляционизмом, установить связь с другими сферами деятельности» 32.

Значит, изоляционизм – это всегда плохо в первую очередь для самих изоляционистов, и чем умнее исследователь, тем быстрее он должен это понять и постараться выйти из тупика. Наш лозунг поэтому интердисциплинарный союз и взаимообогащение методов, дисциплин, наук. Интердисциплинарный подход всегда осуществляется при преобладающем значении какой-то одной дисциплины. Например, при общности источников у языкознания и истории примат в их прочтении остается за языкознанием. Неверное словоделение у историков ведет к ошибочному историческому комментированию. Например, в книге «Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1962-1976 гг.)» 33 приводится грамота № 481 (XIII в.): поклонъ, vловцакоωстаθиипослиграмотуωжекуны, насьть, инаимиту, арожекаковъ, зЂидубодастьловьта, ковъ, змуть. Членение и интерпретация в книге: Поклонь от ловца ко Остафии. Посли грамоту оже куны на сеть и наимиту. А роже, каковъ Зеиду бо(гъ) даст ловь, тако възмутъ «…а что касается ржи, то ее возвра-щенне зависит от того, какой бог даст Зеиду улов». Зеид характеризуется как «непашенный ловец». Однако членить следует иначе: а роже како възЂиду(ТЪ) БО(ГЪ) даст ловъ, тако възмуть 'а рожь как взойдет, бог даст лов, так возьмут'. Никакого «непашенного ловца Зеида» в Новгороде не было, это имя неизвестно составителям также из других источников.

Впервые опубликовано в журнале «Русская словесность» № 2, 1993 г.
Продолжение следует...


1 Пиппард Б. Образованный ученый / Пер. с английского А. В. Митрофанова. М., 1979
2 Там же. С. 37
3 Там же. С. 48.
4 Там же. С. 44.
5 Бернал.Дж. Наука в истории общества. М., 1956.
6 Там же. С. 530.
7 Там же. С. 531.
8 Там же. С. 537.
9 Там же. С. 530.
10 Pilch H. Empirical linguistics. München, 1976. P. 190.
11 Известия АН. Отделение общественных наук. М., 1931. С. 121.
12 Там же. С. 122.
13 Там же. С. 129.
14 Пиппард Б. Образованный ученый. С. 31.
15 Науковедение: проблема развития науки. М., 1979. С. 227-228.
16 Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. 3-е изд., доп. М., 1979. С. 355.
17 Latein in Europa // Latein in Europa/ Traditionen und Renaissancen / Herausgeg- von K. Buchner. Stuttgard, S. 40.
18 Пушкин в странах зарубежного Востока. М., 1979. С. 153.
19 Strevens P. The profession of the linguist // The incorporated linguist. Vol. 18. No 3. 1979. P. 76.
20 Там же. С. 76.
21 Urbutis V. Zodžiц darybos teorija. Vilnius, 1978. C. 50.
22 См.: Щур Г.С. Теории поля в лингвистике. М., 1974. С. 15
23 Mańczak W. Z zagadnień jezykoznawstwa ogόlnego. Wroslaw; Warszawa; Krakόw, 1970. C. 6.
24 Щерба Л.В. Указ. соч. С. 121.
25 Науковедение: проблемы развития науки. С. 77.
26 Соссюр де Ф. Курс общей лингвистики. М, 1977. С. 15.
27 Там же. С. 44.
28 Вопросы языкознания. 1978. № 6.
29 Akhmanova O., Idvelis R.F. Linguistics and semiotics. Moscow, 1979. P. 100.
30 Там же. С. 7, 23.
31 Там же. С. 13.
32 Kotarbiński Т. Traktat о dobrej robocie. Wyd 5. Wroclaw; Warszawa; Krakόw; Gdаńsk, 1973. C. 315.
33 Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1962-1976 гг.). 1978. С. 74-76.

Текущий рейтинг: