Проверка слова:  

 

Филологические науки

 

Беседы о методологии научного труда. Часть 2

04.10.2001

О. Н. Трубачев

Часть 1

Все мы работаем в институте или институтах, деятельность которых регулируется планом. Самый совершенный план всегда априорен, самая разумная творческая деятельность на разных этапах обнаруживает непредсказуемые ускорения, а чаще - замедления. Причины этого замедления должны внимательно изучаться, но здесь бывает много такого, что заслуживает полного понимания и уважения, когда речь идет о творчестве. Нашим планам постоянно не хватает гибкости, у нас слишком фетишизируется срочность или досрочность выполнения, а всегда ли при этом мы думаем о качестве? (Говорим мы о ней, положим, много.) Вот и приходит на память <притча о промокашке> у Котарбинского: <Вот, например, из уст знатока бумажной промышленности услышали мы попытку объяснения того, почему на нашем рынке, по крайней мере до 1952 г., имелись только плохо действующие сорта обыкновенной промокательной бумаги для промокания чернил. Промокашка, говорил упомянутый специалист, требует рыхлости, а эта последняя, в свою очередь, требует на определенной стадии производства медленного темпа обработки, в то время как предприятия старались отличиться количеством произведенных листов и поэтому с ущербом для качества изделия увеличивали темп производства>1. Дело было давно и притом в Польше, но как нам это все знакомо!

Мы исходим из презумпции, что молодой специалист любит свое дело, свою тему, в зрелые годы, оставаясь специалистом узким, он, наверное, еще более укрепляется в этом. Нормальному человеку вообще свойственно любить свое дело и, вероятно, себя в своем деле. Но надо знать свои слабости, которые с возрастным склерозом могут к тому же прогрессировать. Шмилауэр, вслед за Бодуэном де Куртенэ, предостерегает нас против этой <слоновой болезни> в филологии: <Предмет, изучаемый со слишком большой любовью, вырастает под микроскопом мелочного исследования сверх необходимой меры и переоценивается в сравнении с другими... Кто возьмется за кельтский язык, находит его следы повсюду>2. Это одна из распространенных ошибок в науке вообще; между прочим, в геологии ее называют провинциализмом3. На тему ошибок мы еще будем говорить, беседуя об <образованном ученом>. А пока будем держаться самых элементарных понятий. Элементарнейшее из них - это оппозиция Труд и Лень. Английский физик Б. Пиппард пишет: <Ибо наш самый большой враг не студент-нигилист, а инертность: самый ужасный грех не Гнев, а Лень>4. Мы давно знаем, что лень - мать всех пороков, но необходимо заметить, что современная лень тоже не стоит на месте, она сильно модернизировалась. Типичный ее нынешний представитель - это молодой человек, который уверен в своих способностях сам, а иногда уверил и окружающих, все может сделать, <стоит только захотеть>, но почему-то так и не делает, впрочем, даже твердо знает, почему не делает, и вообще все твердо знает о себе и о других лучше других; не спешит заняться делом, особенно <лишним>, с его точки зрения, иронически смотрит на тех, кто <вкалывает> не щадя себя. Его не по годам развитому умению все взвесить только удивляешься. Уж он-то прекрасно разбирается, что престижно, а что ниже его достоинства. Он обычно ни в чем не сомневается, не подозревая, насколько это важно - уметь сомневаться для ученого и искателя. Ясно, что ученого из него не выйдет, как говорится, ни при какой погоде, хотя, заметьте, в этом виноваты будем, скорее, все мы, чем он сам, если, конечно, послушать его. Но в научных сотрудниках при наших-то бесконкуренционных условиях и мягких конкурсах он просидит долго.

Однако вернемся к ученичеству. Оно несовместимо с ленью; но рассмотрим опасности, которые таит в себе усердное ученичество. Тот же самый Пиппард справедливо указывает: <Индивидуальные привычки в мышлении у классиков науки слишком часто брались как пример для подражания менее одаренными людьми... успешное развитие и новшества становились стереотипными традициями, в которых несущественное выставлялось на первый план как образец. Это явное дилетантство>5. Мы подходим к обсуждению огромных по важности вопросов морали в науке. Из них первый - отношение учителя и ученика, цели их обоих. <...Учитель работает с мыслью о том, чтобы сделать свое участие излишним>, сказано об этом у Котарбинского. Иначе у него же это еще называется тенденцией к сокращению вмешательства, взамен которой рекомендуется наблюдение в чистой форме, причем ученик максимально предоставляется самому себе; руководство не должно быть навязчивым. Цель ясна: самостоятельность. Действительно, нет ничего важнее, как приучить будущего ученого к самостоятельному образу мышления.

Даже в настоящее время, когда готовность молодого поколения к самостоятельности в суждениях на любую тему стремительно возросла, не нужно смешивать эту готовность с подлинной самостоятельностью, которая дается трудом, размышлениями, наконец, временем, самостоятельно потраченным на науку, а вовсе не одним желанием перечить старшим. Думается, что под показной ершистостью обычно прячется самый смирный эпигон. Эпигоны и эпигонство - распространенное явление, тем более досадное, что на первых порах и долгое время потом эпигонство может пользоваться репутацией прогресса и развития науки; вдвойне досадное, потому что - по природе своей суетливое и нескромное - оно может заслонять собой подлинных продолжателей, занятых настоящим делом. Таким образом, отношение учителя-инициатора и ученика-эпигона характеризуется обычно со стороны последнего фетишизацией аксессуаров, формальных моментов, аппаратуры. И это понятно: неспособный развивать на том же уровне содержательную сторону понятий и учения, эпигон цепляется за форму. Вот вам мысль Котарбинского на этот счет: <В общем и целом умный и творческий инициатор имеет на определенном этапе аппаратуру, худшую, чем оборудование у подражателя>. Ближе к нашей специальности заметим, что нынешний эпигон до недавнего времени рта не раскрывал без того, чтобы произнести слово система. Эпигонство досадно еще и потому, что содействует обеднению фактического богатства, унаследованного от учителя-инициатора, очень часто безвинно при этом страдающего. Так, идейное содержание <Курса общей лингвистики> Ф. де Соссюра отнюдь не исчерпывается понятиями системы и синхронии, получившими особую популярность у его продолжателей, но дает нам также совершенно другие стимулы, о чем будет специально сказано в следующей беседе. Эпигонство - это потеря гибкости, потому что <эпигоны, как сказал Котарбинский, подражают мастеру не в том, что существенно, например, не стараются поступать столь же пластично, как он, перед лицом изменчивых обстоятельств, но под гипнозом слов оставленного им текста, содержащего рекомендации, хорошие для его времени, применяют те же самые рекомендации к настоящему моменту, чего бы он никогда не сделал>.

А в результате страдает качество. Нет понятия более конкретного и термина, более повседневного и самого житейского, не покидающего страницы сегодняшних газет, о чем бы ни говорилось, однако в основе его лежит такая всеобъемлющая абстрактная идея, что этому уместно посвятить два слова, говоря сегодня о хорошей, т. е. качественной работе. Дело в том, что нынешние официальные документы выглядели бы несравненно более громоздкими, а все оценочные производственные и бытовые характеристики - иными, если бы в свое время Платон не предпринял блестящий акт, объединив в нем философский и языковой неологизм и создав на базе греческого местоимения-прилагательного πoǐoς <какой, каковой> производное ποιότης как абстрактное обозначение этого <каковства> вообще и в частности, после чего Цицерон передал (калькировал) греческое ученое слово латинским qualitas от qualis <какой, каковой>, откуда пошло франц. qualite и т. д.6 Русское качество продолжает русско-церковнославянское качьство, которое явилось непосредственной калькой-переводом греч. ποιότης славянскими словообразовательными средствами. При этом семантический переход в сферу оценочного оказался у славянского слова вторичным от первоначального значения сущности, естества (ср. примеры в <Материалах> Срезневского, т. 1, стб. 1201, где толкование , т. е. <качество>, слишком прямолинейно). Таким образом, первоначально слово качьство было скорее отвлеченным субститутом более конкретных названий сущностей, например др.-русск. комоньство от помочь, женьство от жена, въдовьство от въдова, мужьство от мужь. Трудно представить себе, какие сложности в коммуникации повлекло бы за собой сохранение древнего положения до введения философско-лингвистического неологизма с обобщенным значением <качество>. Несомненно, великая сила привычки приучила бы находить естественным и то и иное положение, и все различие понятно только с нынешних вершин развития языка и только тем, кто пытливо проникает в сущность его развития и предпочел науку о нем всем другим наукам.

В этом вопросе между нами, лингвистами, не может быть споров; мы сознательно избрали языкознание делом своей жизни. Но общеметодологические и общеэтические проблемы стоят в современности перед всеми нами так остро, что лучшие из нас, задумываясь над ними, порой приходят к неожиданным ответам. Наш выдающийся языковед В. И. Абаев в день своего семидесятипятилетия, отвечая на приветствия и поздравления, сказал: <Если бы меня сейчас спросили, какая наука важнее всего в наше время? Языкознание? - я ответил бы: нет.- Физика? - Нет, не физика. Сейчас для нас важнее всего этика>. Эти раздумия ученого, встречающего в нынешнем году уже свое восьмидесятилетие, кажутся как нельзя более актуальными. Порой думается, что этика у нас находится в таком же запущенном состоянии, как упоминавшиеся выше каллиграфия и ораторское искусство. Но здесь для наших целей достаточно остановиться на нравственных сторонах научного труда и делового общения.

Знание изучаемого вопроса есть одновременно знание своего места в его исследовании. <Мы должны, далее, иметь в виду, пишет Шмилауэр, что мы не первые, кто работает над данной проблемой либо в данной проблемной области, что до нас уже делали наблюдения и думали, и что об этом существуют письменные свидетельства>7. Далее, у него же: <Мы не должны думать, что наука начинается с нас или с нашего учителя>8. Нам кажется, что мы открыли что-то новое. Спокойно, лучше проверить, помня, что говорится у Экклезиаста (I, 10): <Бывает нечто, о чем говорят: <смотри, вот это новое>; но это было уже в веках, бывших прежде нас>. Отстаивая свое новое, мы бываем запальчивы, и нам тут же делает замечание хороший педагог Шмилауэр: <Полемику... вообще целесообразно вести умеренно; чужие мнения вовсе не обязательно всякий раз тут же опровергать>9.

Но есть одна сфера научных, деловых и бытовых отношений, на которую всем нам необходимо обратить первостепенное внимание, ибо все мы одинаково страдаем от проявлений необязательности всякого рода. Для дистанции возьмем сначала то, что пишет Котарбинский. А пишет он вот что: <...наше польское общество еще очень неразвито, в значительной степени по причине недостаточного внимания к общим ценностям хорошей работы... необязательность царит у нас везде и составляет одну из главнейших причин наших отношений в сфере хорошей работы... Как функционировать в коллективе с такими людьми?>10. Злые языки рассказывают фразу-анекдот, будто Котарбинский говорит: <Я-то знаю, что такое хорошая работа, но знают ли это поляки?> Будем справедливы и самокритичны: с обязательностью и хорошей работой вообще у нас дела обстоят не намного лучше. Здесь самое время вспомнить о скромности. В науке и около нее, в среде молодых, пенных сил и энергичных работников появился свой тип деловых людей, <умеющих жить>. Им, конечно, все это ни к чему. <Но скромность не такое уж старомодное качество ученого. Скорее всего, ей еще предстоит войти в моду...> Эти прекрасные, несколько отдающие ностальгией слова принадлежат ныне покойному акад. Н. В. Белову, кристаллографу и геохимику11. Самореклама и конъюнктурное проворство не свидетельствуют о большом уме и не могут ввести в заблуждение людей понимающих. <Начать какую-то <звонкую> работу гораздо легче, чем ее закончить>, читаем мы у того же автора (там же). Зачинать надо в тиши. Недаром самая удачная этимология слова затеять - это, пожалуй, сближение с таить, тайна, как то подтверждает неожиданная находка родственной этому изолированному восточно-славянскому слову формы в сербохорв. диал. йстщати (черногор.) <изжарить на слабом, медленном огне>, причем реконструируется словообразовательно-сема-тическая пара праслав. * zatějati начать исподволь готовить> - * jbztějati <окончить укромно>. Над этим стоит подумать - и в этимологическом плане, и в этическом. Те, кто начинает без шума, скромно, как раз полны сознания ответственности. И в обществе и в науке возник большой дефицит чувства ответственности. И опять верно пишет акад. Н. В. Белов о том, что <...стремление уйти от серьезных проблем, требующих, быть может, всей жизни, ощущается и у нас>12.

Мы уже говорили об экспериментах на загрузку памяти. Себя вообще полезно проверить, хотя бы для того, чтобы поверить в себя. Когда же еще и делать это, если не в молодости! Обидно бывает за людей, которые с самого начала ограничили и оградили себя: этого они не смогут и то им не по силам. Откуда они это знают? А вот опытные преподаватели советуют давать задачи, которые кажутся неразрешимыми, более того, - такие, которые вообще не имеют конечных решений13. Вот что в связи с этим говорит Котарбинский, цитируя слова из <Автобиографии> Дж. С. Милля: <Ученик, от которого никогда не требуют ничего такого, чего он не может сделать, никогда не сделает всего, что может>14.

Свое место в науке, свое лицо, гордость и самостоятельность дерзаний - об этих вещах надо не забывать с самого начала. Пусть в нашем багаже, кроме унаследованного и усвоенного богатства, всегда будет и свое, до чего дошли сами. Механически откладывать выработку своих идей <на потом> нельзя безнаказанно. Образно говоря, эвристические потенции нашего ума могут быть довольно высоки именно на стадии духовной невинности. Полезно ознакомиться с тем, что пишет об этом физик Б. Пиппард, уже упоминавшийся нами15: <...в те годы я оставался невежественным (как, впрочем, остался невежественным по сей день) по существенной части тех самых идей, на которые ссылаются как на высшие достижения науки. Мне следовало бы стыдиться самого себя, но я не стыжусь, отчасти из-за естественной привычки, отчасти и потому, что я, думаю, не мог бы усвоить этих идей, не потеряв невинности, которая позволила мне чуть-чуть двинуть науку, когда я пытался взглянуть на скромные проблемы по-своему, а не глазами других...>

Пока я готовлю эти беседы, на моем письменном столе, на видном месте стоит фото скульптуры Ивана Мештровича <Человек, который пишет>: пишущий сидит в несколько условной позе - колени вместе, как на древневосточных изображениях, столь же условно передано, как он пишет что-то на тяжелых, как кирпич, скрижалях. Вечность и величие работы пишущего, вот что, наверное, имел в виду художник. На этом условности кончаются: перед нами вполне реальный портрет (кстати, это автопортрет самого Мештровича), пишущий не молод, но и не стар, он увлечен занятием. Одухотворенность его лица не мешает нам видеть, что он крепко сложен. Когда подумаешь о растущем потоке информации, растущей сложности современной науки и современной жизни с ее стрессами, дистрессами и самообслуживанием, то понимаешь, как нужны такие сильные руки и мощная шея каждому настоящему соискателю звания <Образованный ученый>.

Впервые опубликовано в журнале / сборнике "Русская словесность", 1993, № 1.

1Там же. С. 123-124.
2Smilauer. Указ. соч. С. 38.
3Методология исследования развития сложных систем. С. 256.
4Образованный ученый. М., 1979. С. 33.
5Воспитание профессионализма // Образованный ученый. С. 35.
6Chantraine P. // Etymologie. Herausgeg von R. Schmitt. Darmstadt, 1977. S. 396.
7Smilauer V. Указ. соч. С. 11.
8Там же. С. 14.
9Там же. С. 43.
10Kotarbinski. Указ. соч. С. 222.
11Методология исследования развития сложных систем. С. 297.
12Там же.
13Образованный ученый. С. 43-44.
14Kotarbinski. Указ. соч. С. 175.
15Образованный ученый. С. 46.

Текущий рейтинг: