Проверка слова:  

 

Филологические науки

 

Беседы о методологии научного труда. Часть 1

01.10.2001

О. Н. Трубачев

(«Трактат о хорошей работе»)

Под методологией, кроме привычного понимания философско-гносеологического познания, подразумевается также совокупность приемов исследования, исследование средств познания1. О таком методе образно сказал Котарбинский: «О методе мы будем говорить только тогда, когда кто-либо, делая что-либо каким-либо способом, одновременно знает, что он делает это именно этим способом» 2.

Методологию научного труда, по-видимому, надо разделить на методы учебы и методы зрелого научного труда, и мы так и поступим, хотя совершенно очевидно, что, раз начавшись, учеба не должна кончаться никогда, а настоящую творческую учебу не всегда можно отличить от самостоятельного труда.

Вопросы, обсуждаемые далее, относятся к тому, что сейчас называют еще науковедением, но, говоря о них, я остаюсь лингвистом, обсуждаю вопросы, важные, как я думаю, для лингвистов, тем более, что именно эта область науковедения разработана недостаточно.

Когда пригласили меня выступить перед молодежью Института о подготовке молодого ученого, методике научной работы, я встретил это предложение со смешанным чувством, хотя и с некоторым удовольствием. Колебался — и продолжаю колебаться — я оттого, что считаю творческий научный процесс делом прежде всего индивидуальным, готовых советов на этот счет не имею да и вообще не люблю советовать. Разве что, достигнув известного возраста (как говорил поэт, «на полпути земного бытия...» — Nel mezzo del cammin' di nostra vita), имею что сказать и по этому вопросу и готов этим ненавязчиво поделиться с вами.

Прочитанное, продуманное на эту тему, а также почерпнутое из собственного опыта кажется удобным предложить как две беседы, из которых первая называется «Трактат о хорошей работе», а вторая — «Образованный ученый». Итак, —

БЕСЕДА 1-АЯ: «ТРАКТАТ О ХОРОШЕЙ РАБОТЕ»

Весной 1962 г. в Варшаве, на улице Новый свят, недалеко от памятника Копернику, сопровождавший меня польский коллега указал мне на шедшего нам навстречу сухонького пожилого человека: «Это Тадеуш Котарбинский, экс-президент Польской Академии наук, специалист по праксеологии, науке о труде». Такой науки я ранее не слыхал, потому, наверное, и запомнил немедленно — от удивления — этот термин, у нас, кажется, по-прежнему малоизвестный. Несколько позднее, но тоже давно я узнал, что существует книга Котарбинского «Трактат о хорошей работе». Это название показалось необычным вдвойне: во-первых, сейчас как-то не пишут «трактаты» или, по крайней мере, не называют их так (один из редких примеров, известных в нашей науке, так называемый «Трактат» Витгенштейна), во-вторых, я раньше не наталкивался на современные ученые труды, без обиняков повествующие о том, что есть хорошая работа. Все это звучало забавно, несколько старомодно и вместе заманчиво, однако не настолько, чтобы, бросив все дела, немедленно разыскать эту книгу. Все мы уверены, что в общем-то знаем, что такое «хорошая работа», во всяком случае вначале уверены вполне. Наше внимание обращено на конкретные работы и дела, а тут какая-то хорошая работа «вообще». Прочту потом, пообещал я сам себе. Так прошло лет десять, пока я, наконец, не выполнил этого обязательства. Сейчас я думаю, что в общем все правильно, и «Трактат о хорошей работе» Котарбинского — одна из тех книг, которые не нужно спешить прочесть прежде времени, но прочесть раз в жизни все-таки нужно, как полезно прочесть Библию, где сказаны эти подходящие к случаю слова Экклезиаста: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни...»

Но вернемся к «Трактату о хорошей работе». Свою книгу Котарбинский посвящает праксеологии, «или общей теории эффективного действования»3. В своих беседах мы еще не раз упомянем с благодарностью имя Котарбинского, его правила, советы, аналогии и предостережения. Но если это общая теория, то уместен вопрос, как обстоит дело с ее применением в близкой нам области знания, короче, нас не может не интересовать разработка проблем культуры филологического труда. Увы, литература об этом небогата. Книги о культуре труда лингвиста на русском языке мне попросту неизвестны. Правда, покойный библиограф и известный теоретик русской литературы Н. Ф. Бельчиков (не смешивать с Ю. А. Бельчиковым, которого в стенах нашего Института знают лучше) выпустил «Пути и навыки литературоведческого труда»4, где есть и о выборе темы, и о собирании материала, об источниках, а также о том, что наука способна порождать радость. Хорошая полезная книга, но она не заменит отсутствия такой книги о труде языковеда. Здесь снова пришла на выручку память. Уже размышляя на тему нынешней беседы, я вспомнил, как без преувеличения больше двадцати лет тому назад видел в руках одного товарища, еще в Институте славяноведения, скромную, тощую книжицу с плохим безнаборным шрифтом, по-чешски, издание Карлова университета: V. Smilauer. Technika fillologicke prace5. Я знал профессора Шмилауэра с 1958 г. Мне рассказывали в Праге, какой это требовательный наставник студентов и молодых диссертантов, с каким вдохновенным педантизмом водит он питомцев сам на учебные экскурсии. Этот образ строгой любви к ученикам запомнился мне, хотя в последующие годы я читал книги Шмилауэра о другом — об ономастике и заселении Чехии и т. д., которые принесли их автору заслуженную славу слависта и богемиста с мировым именем. Но пришло время вернуться к той его книжечке о технике филологической работы. Уверяю, она стоит вашего внимания. Вряд ли кто-нибудь из вас слышал о ней раньше, а она не пропала, не затерялась, как некоторые другие книги в библиотеке, и по-прежнему хранится в Институте славяноведения и балканистики РАН. По-прежнему на скверной бумаге, плохим ротапринтом и ничтожным тиражом автор беседует с молодым читателем о неизменно важных вещах и делает это мудро и с блеском, так что будет справедливо, если мы предоставим ему слово в сегодняшней беседе, сообщая наряду с этим также и иные мнения. Книжка начинается с «Гигиены умственного труда». Автор рекомендует нам: «Не перенапрягать свои силы. Особенно этого не должен делать молодой человек (после тридцати лет это уже не так опасно)»6. Правда, специалисты безжалостно утверждают, что «...способности человека, имеющие значение для научной работы (подвижность нервной системы, память и т. п.), начинают ухудшаться с 22—25 лет...»7. Компенсировать и сдерживать это ухудшение способна только тренировка, работа. Заметим, что эти 22—25 лет, не самые мудрые, может быть, в нашей творческой жизни, имеют решающее значение в усвоении нами языков. Другие специалисты (возможно, оптимисты), в свою очередь, говорят, что наш мозг всегда работает с недогрузкой, даже когда нам субъективно кажется, что голова «разламывается» от перегрузок. Выходит, что перегрузок-то, говоря объективно, не бывает, и большинство из нас, того не сознавая, занимается тем, что сейчас так порицается на транспорте: гоняет ценную емкость почти порожняком. И еще одно: «Чем больше духовной работы индивид совершает, тем позднее старится его мозг»8.

Об устройстве рабочего места читаем у Шмилауэра такие слова: «Вряд ли имело бы смысл рассказывать здесь, что идеальный цвет стен — серо-зеленый, что вращающаяся этажерка для книг очень удобна, в то время как вы по большей части бываете рады, если у вас есть хоть какой-то уголок для спокойной работы». Кстати, у выдающегося французского индоевропеиста Антуана Мейе была, говорят, в кабинете такая вращающаяся этажерка, с которой он брал этимологические словари, не вставая с кресла. Не буду говорить об усовершенствованиях НОТ, потому что я не знаю их и в жизни ими не пользуюсь, но об этом хочу сказать довольно твердо: культура рабочего места, кабинета существует для того главным образом (эстетические моменты для краткости опускаю), чтобы быстро найти, достать, дотянуться, не вставая с кресла, не отвлекаясь, не убивая время на поиски. Рабочий стол, заваленный не нужными сейчас, накопившимися за много времени бумагами, производит тягостное впечатление. Конечно, и это индивидуально; мне возразят, что можно проводить время бесплодно за идеально прибранным столом и, наоборот, продуктивно работать в обстановке кажущегося хаоса. И все-таки лишнее есть лишнее. Котарбинский говорил: «Существуют два основных способа добиваться чистоты работы — либо... минимально мусорить, либо максимально убирать»9. Судите сами, что экономнее. Экономнее, например, сразу писать чисто, разборчиво, без помарок: переписывать не придется, машинистка меньше наделает ошибок. По-моему, многие добровольно задают себе казнь египетскую, переписывая с черновиков. Всех интересует «содержательная сторона», а не хороший почерк, с каллиграфией мы распрощались позже, чем с ораторским искусством, но, кажется, столь же бесповоротно. После слов о культуре не хочется употреблять слово «автоматизация», но придется, потому что, пишет Котарбинский, «...автоматизация образа жизни нужна людям творческим именно для того, чтобы иметь возможность посвящать максимум собственной энергии делам, которые их главным образом занимают, а не расходовать ее на то, что можно урегулировать и получить ценой минимального напряжения»10. Вопрос этот трудный, упирающийся в наш быт. Правда, автоматизация (отдельных, вспомогательных действий) — это еще и признак мастерства. Здесь мы не говорим о другой — производственно-технической автоматизации НТР, которой человек как таковой вынужден противостоять, в чем ему призваны помочь гуманитарные знания и науки.

Жизнь молодого специалиста так или иначе запрограммирована в общей деятельности коллектива. И хотя мы говорим здесь об основе основ — индивидуальной работе, работе индивидуума над собой и над материалом, коллективная форма работы затрагивает практически каждого. У нее свои законы, своя специфика. Категории «хорошей работы» (как, впрочем, и плохой) применимы к ней во всей сложности. О коллективной работе наиболее всеобъемлюще высказался праксеолог Котарбинский: «Два субъекта взаимодействуют, если по крайней мере один из них помогает или мешает другому»11. А если этим делом (помогает или мешает...) занимаются уже не один, не два, а несколько человек? Вспомним о коллективах авторов грамматик, составителей словарей, о благополучных, а также о неблагополучных коллективах... Что ни говори, коллектив — это всегда сложно. Коллективные формы работы у нас по понятным причинам пользуются особым вниманием, но, надо сказать, их специфика и возможности в науке изучаются всюду. Мы еще будем, вероятно, говорить о них дальше, об их плюсах и минусах, например, о болезненных следствиях нарушения стабильности коллектива. При нашей любви к реорганизациям нам хорошо бы запомнить такое изречение Котарбинского: «Первая стадия реорганизации — паралич»12. Любителям переходить из коллектива в коллектив в благородных поисках лучших условий напомню еще одно трезвое изречение Котарбинского, точнее — Януша Корчака, цитируемого Котарбинским, о том, что лучше недостатки известного коллектива, чем достоинства нового, т. е. неизвестного13. Но коллектив обладает замечательными потенциями преемственности и сохранения традиций; только при коллективной форме работы, увы, можно закончить труды, превосходящие силы и продолжительность жизни одного человека. Примеры известны хотя бы из истории лексикографии. И все-таки коллектив лишь воплощает собирательно то, что нужно для любой, в том числе индивидуальной научной работы: это постоянство в осуществлении цели.

Выбор темы — это всегда сложно: порой в этом виден не только научный работник, но весь человек. Важно уметь ограничиться. Хорошо, если практицизм при этом не заслоняет от нас интересов науки.

Облюбовав тему исследования, приступаем к изучению литературы вопроса: она может быть маленькой, но может быть и очень большой. Следует помнить, что «литература вопроса» и сам «вопрос» — это понятия отнюдь не совпадающие. Допускаю, что это не всегда легко, и четкость разграничения бывает затруднительна (так обстоит дело, по-видимому, в классической филологии). И все же, как пишет Шмилауэр, усердное изучение одной литературы в ущерб самостоятельному исследованию фактов способно породить самое большее компиляцию14. Сейчас существует множество библиографий и библиографий библиографий, есть детальные справочники, существуют громадные институты научной информации и так называемые информационно-поисковые системы. Обольщаться не стоит. В решительный момент все это может очень просто подвести: книги нет, статью не могут найти, источник ищут безуспешно, как ищут по моей просьбе до сих пор всем сектором ИНИОН один материал, который мне бы очень пригодился для нынешней беседы — сатирическое стихотворение «I am a model of a modern linguistician» (Лингвист я образцовый, модерновый...)» в британском журнальчике «The Incorporated linguist». Лет двенадцать назад я точно видел там своими глазами эти забавные стихи, помню смутно содержание, но ни год, ни номер не запомнил и не записал. Не могу же я библиографировать все подряд, да и не знал, что мне это потом понадобится. Обратился к библиографам, и вот вам результат.

Если вы специалист в данной области науки, проблеме или готовитесь стать таковым, ни одна библиография для вас не достаточна. Следите за литературой, читайте журналы, составляйте свою библиографию, заводите картотеку или картотеки, советует Шмилауэр15. Так складывается ваша эрудиция, а эрудиция — дело индивидуальное.

«Своя картотека» — вещь тоже индивидуальная. Тут определяющими являются не международные стандарты, а наши личные вкусы и привычки; одни все записывают в тетрадку, другие применяют карточки, третьи — листы в папках. Вся картотека известного «Словаря кашубских диалектов на фоне народной культуры» Б. Сыхты, к моему изумлению, помещалась в голове автора, который попросту работал без картотеки, потому что все помнил... Каждый метод имеет удобства и неудобства: тетрадные листы нельзя перетасовать, карточки — можно, но у них маленькая площадь, и каждую карточку надо еще паспортизировать, легко потерять, листы в папках трудно обозримы. Словарная работа строится почти исключительно на картотеках. В своей индивидуальной работе я привык комбинировать картотечный способ и листы в папках. Для частных потребностей, как говорит Шмилауэр, под картотечные ящики годятся и обувные коробки.

По вашей специальности или проблеме пишут не только в советской литературе, но и за рубежом, не только по-русски, но и на других языках. Желательно уметь все это прочесть и разобраться. Лингвист — не обязательно полиглот. Но поток научной информации не только многоводен, он еще и многоязык. Русисту надо читать на других славянских языках; каждому лингвисту необходимо уметь читать на основных западноевропейских языках (древникам и классикам нужны классические языки, чего мы здесь пока не касаемся). Эта жестокая необходимость быть «полиглотом для себя» не должна нас отпугивать. Существуют факторы, которые сильно облегчают задачу. Как говорит Шмилауэр, «для этого не нужно длительной подготовки и учебы; профессиональный язык весьма стандартен... Главное — не бояться»16. Конечно, без «длительной подготовки» возможно чтение на языке, генетически близком уже известному языку; скажем, владение русским языком позволяет осилить текст на любом другом славянском языке, знание французского языка весьма облегчает понимание текста на близко родственном итальянском. Отвлекаясь от утилитарных нужд, следует признать такие переходы от языка к языку крайне полезными для наглядного приобщения к идее языковой эволюции и многообразия через ни с чем не сравнимую прелесть собственного наблюдения. Чем больше будет таких личных знакомств с языками, тем лучше для языковеда. Конечно, это всего лишь скромное «чтение со словарем», но его значения не стоит преуменьшать. С одной стороны, со словарем неразрывно связано всякое серьезное чтение, уж мы-то лингвисты, хорошо знаем это. С другой стороны, частотность обращения к словарю постепенно меняется (в зависимости от порогов знания), делается менее заметной. Известно наблюдение, что при встрече с новым словом в иноязычном тексте иногда не следует инстинктивно хвататься за словарь, стоит попытаться угадать сначала самому его значение на основе контекста, ситуации, словообразования и, наконец,— собственной интуиции. А развитие последней важно уже не только для усвоения языка, но и для исследования языка. Недаром говорят, что большинство слов приходит «само собой» из чтения, а не из словаря17. Конечно, при этом имеется в виду доброкачественное, заинтересованное, творческое чтение и не одних только текстов по специальности. Работы на другом языке по своей специальности читаются и понимаются без большого труда, что на практике как бы подтверждает тезис о международности науки. Но было бы жалко ограничивать свое знакомство с языком только текстами по специальности; мы не достигнем при этом той полноты самообогащения, которая наступает от чтения лучших писателей. В целом усвоение языка (языков) дарит нам то переживание успеха, которое так нужно исследователю и вкус к которому необходимо развивать у себя. Могу сказать о себе лично с уверенностью, что в научное языкознание я пришел через увлечение иностранными языками. А если предаться воспоминаниям, то в детстве меня более всего поразили латинские буквы и я вовсю принялся транслитерировать ими русские слова и играл, подписывая таким образом рисунки с разными приключениями, что мне казалось надписями «на иностранном языке». Может быть, с того все и началось. Позднее приходилось проводить и менее детские эксперименты с иностранными языками. Кстати, свой первый иностранный язык — немецкий — я изучал простейшим способом. В возрасте примерно пятнадцати лет, в летние каникулы я засел добровольно за толстенную, неадаптированную, изданную в Германии прошлого века «Книгу сказок» и читал ее со словарем, выписывая и заучивая по 60—70 слов ежедневно. В общем это был неплохой эксперимент на загрузку памяти. Переводчица К. Ломб считает этот способ менее популярным, называет «зазубриванием» и определяет примерную норму 20—30 слов в день18. Лично мне это дало очень солидную базу твердого активного фонда немецкой лексики. Думаю, что только после этого новые слова начали приходить «сами собой». Французским и английским овладевал уже значительно легче, практически — самостоятельно и исключительно путем чтения художественной литературы. Тщательное заучивание вокабул хорошо тренировало и специализировало память и довольно долго поддерживало ее в хорошей форме. Уже в возрасте 27 лет, когда явилась перспектива командировки в Венгрию, я решил форсированно заняться венгерским языком и вспомнил свой метод — 60—70 слов наизусть ежедневно. Помню, знакомые выражали сомнение, дескать, одно дело в пятнадцать лет, другое — в двадцать семь. Но я все-таки повторил опыт в полном объеме в течение трех-четырех месяцев и мог в момент поездки понимать содержание небольших текстов и газетных заметок, а это ведь финно-угорский язык с другим типом, структурой и чужой основной лексикой. На практике это не так уж и пригодилось, но ознакомиться с иносистемным языком было и полезно, и интересно. Правда, овладеть глубоко венгерским языком не пришлось, но ведь полное овладение языком — вещь вообще недостижимая. Но запоминание и тщательное заучивание написания и произношения большого количества слов — прекрасная школа эмпирии, о которой хорошо сказано: «Основа всякого знания — это эмпирия и точное наблюдение фактов и явлений; они сами приводят к общим идеям, теоретическим синтезам и творческим гипотезам — правда, не всегда, не на каждом этапе работы, а главное — не у каждого» (Ян Розвадовский)19.

В эпоху расцвета общих теорий не каждый любит и не каждый умеет работать с фактами, конкретные примеры плохо воспринимаются на слух, утомляют при чтении, придумано даже выражение «ползучий эмпиризм». Однако факты цементируют науку, в то время как теории изменчивы, они развиваются и по спирали и по кругу. Теорию можно сдать в архив, признать, что полностью устарела, но нельзя сдавать в архив факты. Впрочем, они и там не устарели бы как единственное, пожалуй, что не боится длительного хранения. Сейчас начинает возрождаться благое сознание единства филологии, а совсем недавно ревнители чистоты и самостоятельности языкознания не хотели слышать про филологию. Времена меняются, и вполне возможно, что сейчас те же самые люди одобрительно кивают головами, слушая разговоры о единстве дисциплин, изучающих культурный контекст... Но что-то при таких зигзагах утрачивается, как, например, малоизвестная ныне филологическая акрибия, приверженность к тщательной работе с письменным фактом, умение делать черновую работу, видеть «мелочи», не пропускать ошибки. Зато все хорошо разбираются, что престижно, а что не престижно (престижные занятия, престижная профессия, престижная роль), и уж, конечно, черновую, техническую работу не принято считать престижной (прекрасный повод для производственного конфликта!). А между прочим, черновую работу необходимо делать хорошо в интересах прогресса всей дисциплины. Как говорил еще Микеланджело Буонарроти: «Не презирайте мелочей, ибо от мелочей зависит совершенство, а совершенство — не мелочь»20.

Но совершенство — это очень громко, почти несбыточно даже в конце большого свершения, это редко достижимая гармония фактов. Путь к нему труден. «Думать трудно», говорил академик В. В. Виноградов. Как праксеология представляет себе ступени творческого труда? Совершенно четко: подготовка, вынашивание (в оригинале — польск. inkubacja, англ. incubation), озарение (англ. illumination, переданное у Котарбинского целым польским словосочетанием), проверка, уточнение21. И это все? А потом снова: подготовка, вынашивание, озарение, проверка, уточнение? Нет, до тех пор, пока этим занимаются, слава богу, не машины, а люди, в определенный момент срабатывает психологическая усталость (это — когда все проверено, уточнено, отрецензировано, обсуждено, сдано, возвращено обратно, доработано, вновь сдано, но еще не издано), наступает естественное состояние, когда «уже все равно». И опять описание неполно, потому что самый сложный труд – труд затянувшийся и пока не дождавшийся удачного финала, освещен – хоть краткими – переживаниями успеха, если только это действительно творческий труд. Всегда ли это совпадает с публикацией? Нет, не всегда. Приходилось сталкиваться с людьми, которые боятся публикации, не любят читать корректуру, опасаются критики по выходе в свет, одержимы боязнью изменения status quo и т. д. А есть еще такие творческие личности, которые только тогда и познают чистое творческое счастье, когда пишут, а написав и, особенно, напечатав, начинают испытывать неудовлетворение. Словом, не так все просто и у сложившихся профессиональных исследователей, но о профессионализме специально — в следующий раз, а сейчас ограничимся беглым обзором элементарных требований к хорошему труду, хорошей работе.

Первое требование — ясность. Ее противоположности — «ученого тумана» — рекомендует избегать Шмилауэр, который пишет: «Чтобы сохранить ясность понимания у нашего читателя, мы не должны колебаться объяснять даже элементарные понятия; давайте никогда не будем говорить «как хорошо известно» о вещах, которых мы до недавнего времени не знали сами»... 22 Хотя это одна из тем нашего следующего разговора, все же замечу здесь кратко, что есть ясность, а есть еще искусная имитация ясности — так называемая «элегантность» описания, но о ней — позже.

Следом за ясностью идет простота, умение просто излагать сложные явления, а не наоборот — усложнять простые вещи. С простотой связывают определенные выгоды исследования, так как простое действие — это экономное действие, а большая простота означает правдоподобие гипотезы23.

Там, где есть ясность и простота, там уместна и краткость, и Шмилауэр напоминает нам изречение древних Μέγα βιβλιον – μέγα κακόν «большая книга — большое зло»24. Это тоже трудно и не все могут. «К старости люди толстеют»,— иронизировал акад. В. В. Виноградов по поводу 2-го, сильно расширенного издания одного курса «Введение в языкознание».

Вообще перечисленные требования отнюдь не банальны, а наоборот, актуальны для пишущих. Казалось бы, меньше сделать и написать легче, чем больше, но умеренностью, чувством меры, умением вовремя поставить точку обладают не все зрелые ученые. Полезно помнить, что оптимум — это не максимум, внушает нам Котарбинский вслед за Аристотелем25.
Продолжение следует...


1 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
2 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
3 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
4 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
5 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
6 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
7 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
8 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
9 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
10 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
11 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
12 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
13 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
14 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
15 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
16 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
17 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
18 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
19 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
20 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
21 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
22 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
23 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
24 См.: Науковедение: проблемы развития науки. М., 1979. С. 37; Методология исследования развития сложных систем. Естественно-научный подход / Под ред. К. О. Кратца и Э. Н. Елисеева. Л., 1979. С. 64.
25 Kotarbinski. Указ. соч. С. 213.

Текущий рейтинг: