Проверка слова:  

 

ЖЗЛ – Жизнь замечательных лингвистов

 

К 200-летию со дня рождения Даля. Часть 1

08.11.2001

Ю. М. Костинский

Весть из Вермонта

В конце 1989 года в “Литературной газете” появилось сообщение, что в журнале “Русская речь” будет печататься “Словарь расширения русского языка” (или “Русский словарь языкового расширения” – так он назван в “Книжном обозрении” № 13, 1990 г.), составленный А. И. Солженицыным. Это очень обширный словарь, в него вошли материалы из “Толкового словаря” В. Даля и почерпнутые у других авторов (прошлого века и современных). Писатель собирал свой словарь на протяжении 40 лет, он задался целью “восполнить иссушительное обеднение русского языка и всеобщее падение чутья к нему... для всех, кто в нашу эпоху оттеснен от корней языка затертостью сегодняшней письменной речи”. В словарь войдут просторечные, диалектные, арготические слова, “никак не заслуживающие преждевременной смерти”, а также “исторические выражения, сохраняющие свежесть”.

Литератор озабочен не только выразительностью слова, но и судьбой, богатством того источника, откуда он черпает. “Да, я хочу обновить, разнообразить русский язык, и для того беру мое золото обеими руками из горы и из грязи, отовсюду, где встречу, где поймаю его”, – выразил свое писательское кредо А. Бестужев-Марлинский. Помню выступление в Российской государственной библиотеке писателя Сергея Залыгина. Он говорил, что нельзя хоронить народное слово; когда мы не будем так увлечены техникой, мы снова почувствуем вкус к русскому народному слову, мы будем так же смотреть на него, как на таившуюся много времени и вдруг найденную нами драгоценность; нам нужно пользоваться русским словом, которое появилось давно – может быть, сто лет назад или больше; слово, которое появилось недавно, – это еще термин, а слово, которое существует много лет, – это уже действительно слово...

Автору этих строк – лингвисту и журналисту – лет пятнадцать назад тоже запала в голову мысль – привлечь внимание к неиспользованным запасам русского языка, к свежей, интересной, “периферийной лексике” – понятным и выразительным словам и оборотам говоров, полузабытым литературным словам (архаизмам) и, может быть, к малой толике слов из жаргонов. Я назвал эту лексику (богатейшую – тысячи слов) потенциалом русского литературного языка, хотя, наверно, правильнее было бы видеть в ней прежде всего потенциал языка художественной литературы. Я стал ратовать (в специальных сборниках и статьях в “Литературной газете”) за создание словаря потенциала русского языка, предложил критерии отбора перспективных слов и выражений для такого собрания.

Но кто бы ни брался за создание “расширительного” словаря того или иного типа, тот непременно приходил к Далю – к этому великому человеку-словарю. Я позволил себе объединить их, потому что подавляющее большинство людей связывает имя Даля со знаменитым четырехтомником. Все остальное, что сделал, написал, пережил Владимир Иванович, заслонено его «Словарем».

В прошлом веке известный славист И. И. Срезневский писал: “В свободные минуты просматриваю «Словарь» Даля... Особенно дороги народные выражения и синонимы. Авось хоть в этот словарь станут заглядывать наши писатели”. С тех пор еще как заглядывают! От Льва Толстого до рядового литератора и журналиста наших дней. И, наверно, главным образом, чтобы обострить свое языковое чутье, разворошить стандарт (а не только прибавить себе слов). Велимир Хлебников, работая над “Звездным языком”, неоднократно обращался к словарю Даля. Поэтесса Юнна Мориц мне говорила: “Когда я иду чистить зубы, я кладу рядом Даля”. Оказывается, и так можно штудировать этот замечательный источник. Открываю газету: “Прочитал недавно у Даля о весне: “Прилет ласточек; птиц на волю отпущенье”. И вспомнил: мальчишками мы были мастерами отлавливать зимой красногалстучных снегирей. И это тоже был ритуал – по весне открывать дверки самодельных клеток и отпускать птиц на волю. Ошалевшие снегири вырывались на свободу, и мы еще долго смотрели им вслед”, – пишет В. Широков в “Правде”. Потянулся к Далю даже публицист, чтобы прочитать в словаре о весне... А вот два исследователя, Г. Гусейнов и Д. Драгунский (“Век XX и мир”, 1990, № 2), осмысливая понятие “коммунизм”, обращаются к толкованию Даля, находя его пророчески зорким. И понятие собственности внимательно прослеживают по Далеву словарю: авторам “надобна была какая-то палеонтологическая футурология: по кости, по слову требовалось восстановить корень идеи и прогнозировать практические следствия. В России это и сделал филолог – Владимир Иванович Даль”.

И все же “Даль и есть Словарь” – неполная формула. Словарь заслонил известного писателя, человека разнообразных талантов, с богатой, интересной судьбой. Давайте на время “отодвинем” словарь и “приоткроем” судьбу, канву его жизни...

Два дома

Больше всего он нам помнится по знаменитому портрету кисти В. Перова: в высоком кресле седовласый патриарх, с окладистой бородой, взгляд его, мудрый и печальный, обращен уже в вечность... Но если мы развернем ленту его жизни от этой точки, от конца к началу – Москва (завершил свой словарь и умер 22 сентября 1872 года, похоронен на Ваганьковском кладбище), Нижний Новгород (управляющий Удельной конторой, т.е. собственностью царской семьи: крестьянами, землями, имуществом), Петербург (Министерство внутренних дел), Оренбург (чиновник по особым поручениям), Петербург (военно-сухопутный госпиталь, хирург-окулист), Дерпт (казеннокоштный студент медицины), города Черного моря (служба на флоте), Кронштадт (“ненавистной памяти” Морской корпус), Николаев (юность), а “в промежутках” Турецкий, Польский, Хивинский походы, многочисленные экспедиции, разъезды и переезды по России, – через все города и места, происшествия и годы мы приходим к этому дому на Английской (переименованной в Юного Спартака, 12) в рабочее поселение Лугань рубежа XVIII и XIX веков Славяносербского уезда Екатеринославской губернии.

В этом доме, с высокими окнами и ушедшим в землю фундаментом, 10 ноября 1801 года родился Владимир Даль, здесь он прожил 4 года.

Дом хорошо сохранился, в нем музей Даля (с 1986 г.), где производится собирательская, исследовательская, просветительская работа. В городе (часто менявшем название: Луганск – Ворошиловград) чтут Даля. С 1983 года регулярно проводятся Всесоюзные Далевские чтения. Местная интеллигенция собирается в литературной гостиной домика-музея. Областное телевидение проводит Далевские “четверги”. В 1981 году в городе торжественно был открыт первый в стране памятник Далю, на территории больницы (как-никак врачом был) установлен бюст. Создан Далевский комитет, который занимается изучением и пропагандой творчества Казака Луганского по всей стране.

...А дом конца жизни Даля (здесь он прожил без малого 13 лет) стоит на Большой Грузинской, в Москве. Он “спрятался” во дворе Министерства геологии и очень привлекательно смотрится: обновлен, покрашен светлой кремовой краской, резные крылечки, перед домом две красавицы ели. Изнутри отреставрирован, упрочен. Правда, и фасад, и интерьер подверглись перестройке: разобраны шестиколонный портик и терраса, перегорожена гостиная, и по ее расписанному под небо потолку уже не летит Аврора на золотой колеснице, запряженной белыми конями... И старый кривой тополь между домом и зоопарком (он тогда уже открылся) наверняка помнит Даля, и вековые липы, ближе к Садовому кольцу, сохранились до сих пор... В 1941 году перед домом упала фашистская бомба, но не взорвалась. Когда саперы раскрыли ее, то вместо детонатора обнаружили... чешско-русский словарь. Провидение рукою рабочего-антифашиста оградило дом человека легендарного культурного подвига и великой души.

На Большой Грузинской есть мемориальный музей В. И. Даля.

“Отец мой выходец, а мое отечество Русь...”

Владимир Даль по отцу – датчанин, по матери – немец и француз, но по своему образу мыслей, по вкладу в русскую культуру – великий россиянин, русский человек. Сам он сказал так: “Ни прозвание, ни вероисповедание, ни сама кровь не делают человека принадлежностью той или другой народности. Дух, душа человека – вот где надо искать принадлежности его к тому или другому народу. Чем же можно определить принадлежность духа? Конечно, проявлением духа – мыслью. Кто на каком языке думает, тот к тому народу принадлежит. Я думаю по-русски”.

Замечательный патриот России, творец ее словесности, духовной культуры, он был в то же время, говоря по-современному, настоящим интернационалистом и гуманистом. Какие-либо распри, раздоры между народами были противны его сердцу. Русскую землю, писал он, населяют разные народы, различные по происхождению и языку, но все они “должны стоять друг за друга, за землю, за родину свою... как односемьяне”.

Даль защищал от притеснения, от несправедливости всех “односемьян” – и славянина, и “азиатца”. Он помогал казахам, башкирам, татарам, среди которых жил, выкупил из неволи цыганку. Своими добрыми делами он заслужил прозвание “правдивый Даль”.

Детство и отрочество

Отец В.И. Даля – Иоганн Христиан Даль (в России он писался Иваном Матвеевичем) был образованным человеком. Знал новые европейские и древние языки. Закончил богословский факультет Йенского университета. Екатерина II, наслышанная о его талантах, вызывает его в Петербург на должность библиотекаря императорской библиотеки. По разным причинам он вскоре возвращается в Иену, проходит курс медицинских наук и приезжает в Россию уже как доктор медицины. Служил лекарем в Кирасирском полку будущего императора Павла I, но, не смирившись с самодурством великого князя, перешел в Горное ведомство, где работал на литейных заводах в Петрозаводске и Луганске. Отличался независимостью суждений, человечностью, бомбардировал начальство рапортами об антисанитарных условиях быта рабочих, о цинге, о нехватке продуктов.

Мать Даля – Мария Фрейтаг – тоже была образованной женщиной, знала несколько языков, а бабушка – Мария Ивановна – переводила пьесы, которые шли в театрах, выходили отдельными изданиями.

Владимир Даль родился в один день года с Лютером и Шиллером. Это совпадение в датах было замечено в лютеранской семье, чтившей немецкую литературу, Даль вспомнил о нем и в старости. В этом доме всегда много читали и говорили о книгах, все дети получили отличное (в основном домашнее) образование. Была у Володи и своя Арина Родионовна – няня Соломонида. О ней он только однажды упомянул в своих воспоминаниях, но в сказках Даля появляется веселая баутчица, рассказчица кума Соломонида.

В 1805 году семья переехала в Николаев, где Иван Матвеевич был назначен главным доктором Черноморского флота.

В морском корпусе и на фрегате “Флора”. Дерпт

10 лет отдал Владимир Даль морскому делу. В 1814 году Иван Матвеевич отвез своих сыновей Владимира и Карла в Морской кадетский корпус в Петербурге. “Морской корпус (ненавистной памяти), где я замертво убил время до 1819 года...”. В этих словах Даля – воспоминания о муштре, о жестокости и самодурстве некоторых преподавателей. “В памяти остались одни розги...” (хотя его самого никогда не били). И наука там “была из рук вон плоха, хотя для виду учили всему”. Но все же было и отрадное, светлое: морские учения, 4﷓месячный поход в Швецию и Данию, хорошие друзья. Может быть, с наукой там было все-таки не так плохо: этот корпус в разные годы закончили адмирал Ушаков, Иван Крузенштерн, Михаил Лазарев, будущие адмиралы, герои Севастополя – Корнилов, Истомин, Нахимов. И многие острова, мысы, возвышенности на планете были названы именами морских офицеров – воспитанников корпуса. Но Даль не мог забыть унижающее достоинство битье...

“В службу вступил гардемарином 1816 года июля 10-го, – читаем в послужном списке Даля. – Произведен унтер-офицером 1819 года февраля 25-го. По окончании в корпусе полного курса наук произведен мичманом 1819 года марта 3-го”.

...Произошло это по дороге из Петербурга к месту службы, в марте 1819-го. Близ почтовой станции Зимогорский Ям, что в трехстах верстах от столицы, ямщик обернулся к замерзающему седоку – мичману В. Далю и ободрил: “Замолаживает”. – “Как это замолаживает?” – удивился незнакомому слову Даль. “Замолаживает. Вишь, пасмурнеет. Знать, к теплу”. Владимир вытащил тетрадку и коченеющими пальцами записал: “Замолаживает – в Новгородской губернии значит: небо пасмурнеет, заволакивается тучами”.

С этого слова и начался замечательный словарь Даля из 200 тысяч слов. В этом бы месте мемориальную доску повесить: так-то, мол, и так, отсюда берет начало огромное для России начинание (как из болотца близ Волгино-Верховья – Волга) – собирание с необъятной ее территории необъятного ее языка.

Помню, и я, не зная ничего про «замолаживает», поразился словечку неулыба и стал искать его в словарях: как же так, неулыбчивый есть, а неулыбы – совсем “рядом”! – нет. Отсюда – шаг к живой идее обогащения, “расширения” русского языка. Так, наверно, со многими случалось.

Пять лет служил Даль на Черноморском флоте. Ходил под парусами в Измаил и Килию, в Одессу и Севастополь, в Сухум-кале. У кавказских берегов попал в десятибалльный шторм и мысленно уже прощался с жизнью. Каждую минуту очередная гигантская волна могла опрокинуть фрегат. Но судьба оказалась благосклонной к русской культуре, к грандиозному начинанию – ураган внезапно прекратился.

Даль и Пушкин встретятся потом, а пока они совсем рядом: Пушкин в то время жил в Одессе и вполне мог видеть фрегат “Флора”, на котором плавал мичман Даль.

Даль тяготился службой на флоте: “Я почувствовал необходимость в основательном учении”. Да и качку переносил все труднее. А тут еще сочинил эпиграмму на командующего флотом Грейга и сел на семь месяцев под арест. В 1824 году перевелся в Кронштадт, но 1 января 1826 года окончательно вышел в отставку.

Знаменитый хирург Н. Пирогов рассказывает: “Однажды, вскоре после нашего приезда в Дерпт, мы слышим у нашего окна с улицы какие-то странные, но незнакомые звуки: русская песнь на каком-то инструменте. Смотрим: стоит студент в вицмундире, всунул он голову через открытое окно в комнату, держит что-то во рту и играет “Здравствуй, милая, хорошая моя”, не обращая на нас, пришедших в комнату из любопытства, никакого внимания. Инструмент оказался органчик (губной), а виртуоз – В. И. Даль; он действительно отлично играл на “органчике”. Так встретил новых студиозов Дерптского университета бывший мичман, а ныне счастливый, веселый студент-медик.

“Золотым веком своей жизни” назовет позже Даль эти три года, проведенные в Дерпте.

Здесь мы творим свою судьбу,
Здесь гений жаться не обязан
И Христа ради не привязан
К самодержавному столбу,
– писал поэт Николай Языков, друг Даля и Пирогова, о Дерпте тех лет. В этом свободном и веселом студенческом городе Даль жил раскованно, как никогда прежде и потом в своей жизни. Здесь, писал он, “каждый сам располагает собою и временем своим как ему лучше, удобнее, наконец, как хочется... Нас не секли, не привязывали к ножке стола... Это не школа, здесь нет розог, нет неволи”. Здесь можно было всласть заниматься наукой, изучать языки (Даль добросовестно каждый день выучивал 100 латинских слов; кстати сказать, память у него была замечательная!), здесь можно было с большой фантазией развлекаться.

Даль за годы учебы, по словам Пирогова, “пристрастился к хирургии... скоро сделался ловким оператором”, особенно любил делать глазные операции.

В марте 1829 года Даль досрочно защищает диссертацию на соискание ученой степени доктора наук и отправляется на войну.

Армейским лекарем принимал Даль участие в Турецкой кампании 1829 года. Русские войска, освобождавшие Болгарию от турецкого ига, овладели крепостью Силистрия. Две тысячи раненых осталось на поле боя, лекарь Даль, едва держась на ногах, “резал, перевязывал, вынимал пули”.

Даль был хирург отменный, оперировал искусно и быстро. Кто-то из его товарищей сказал: “Еще бы ему медленно оперировать, когда у него две правые руки”. А суть в том, что левой он работал как правой.

В 1830–1831 годы Даль боролся с чумой и холерой на Украине (“в свирепствование холеры в Каменец-Подольске заведовал 1-ой частью города”), делал глазные операции.

И снова попал на войну, на этот раз с Польшей, и здесь ему довелось отличиться совсем в другом качестве: он спас пехотный корпус, проявив изобретательность в сооружении переправы через Вислу – из бочек под его руководством сколотили плавучий мост, и он же последним обрубил канаты моста, когда подошел противник. За этот подвиг Даль был награжден Владимирским крестом с бантом и грамотой генерала Ридигера (а за Турецкую кампанию – орденом св. Анны).

“Беседа с солдатами всех местностей широкой Руси доставила мне обильные запасы для изучения языка...”. Эти запасы, помещенные в тетрадки и записные книжки, он увязал в тюки и навьючил ими верблюда, спутника его во время Турецкой кампании. И вдруг верблюд пропал. Какая это была для Даля потеря, нетрудно догадаться. Однако фортуна, это совершенно очевидно, благоприятствовала великому словарному делу: через 11 дней казаки отбили у турок верблюда и привели к Далю.

В Оренбурге с особыми поручениями

В 1833 году Даль переезжает в Оренбург – чиновником особых поручений при военном губернаторе. Перед отъездом из столицы женится на Юлии Андре. Она родит ему сына и дочь и умрет через 5 лет после свадьбы. Вторично Даль женится в 1840 году – на Екатерине Соколовой, и у них будет трое детей – все девочки.

В Оренбурге Даль активно занимается административной, просветительной и научной деятельностью. Он способствовал постройке пешеходного моста через Урал, созданию местного музея, решал многие спорные дела, защищал бесправных степных кочевников. Даль много путешествует по краю, изучает его флору и фауну, быт его жителей. Пишет учебники ботаники и зоологии (они были высоко оценены специалистами и не раз переиздавались), рассказывает в близкой по жанру книге “Зверинец” о повадках зверей. Здесь развился его талант писателя, он много сочиняет.

Этнографические и исторические изыскания Даля были столь значительны, что в 1838 году он был избран в Академию наук членом-корреспондентом по естественным наукам.

В начале XX века один из членов Оренбургской комиссии писал: “...в Оренбурге Даль является перед нами не только... чиновником и плодовитым писателем, но еще филологом, этнографом, археологом, историком, статистиком, ботаником и натуралистом... Исследователи Оренбургского края до сих пор пользуются трудами Даля как первоисточником...”.

В 1839–1840 годах Даль участвовал в печальной памяти Хивинском походе, унесшем в жестокую зиму тысячи жизней. Пятимесячная военная экспедиция кончилась бесславно. Но для Даля, помощника командующего и врача, она не прошла бесследно: он многое увидел и пополнил свои словарные запасы.

Простреленная “выползина”

В сентябре 1833 года в Оренбург приехал Пушкин, он собирает материалы к истории пугачевского бунта. В пути его обогнало письмо нижегородского губернатора: тот сообщал своему оренбургскому собрату, что литературные занятия поэта, дескать, только предлог, на самом же деле титулярному советнику Пушкину предписано ревизовать тайным образом деяния губернских чиновников, “собрать сведения о неисправностях”. Через несколько лет Пушкин подарит этот сюжет Гоголю, будущему автору “Ревизора”.

Даль и Пушкин едут вместе в Бердскую слободу, бывшую пугачевскую ставку, затем – в крепость Оренбургской линии. В эти дни они не расстаются. В пути Пушкин рассказывает Далю сказку, которую тот впоследствии опубликует под названием “О Георгии храбром и о волке” с примечанием: “Сказка эта рассказана мне А. С. Пушкиным”. Поэт подарил Далю рукопись своей “Сказки о рыбаке и рыбке” с надписью: “Твоя от твоих! Сказочнику Казаку Луганскому – сказочник Александр Пушкин”.

В конце 1836 года, сопровождая оренбургского губернатора В. А. Перовского, Даль приехал в Петербург. Об этих днях рассказывает П. И. Мельников-Печерский: “Незадолго до смерти Пушкин услыхал от Даля, что шкурка, которую ежегодно сбрасывают с себя змеи, называется по-русски – выползина. Ему очень понравилось это слово, и наш великий поэт среди шуток с грустью сказал Далю: ”Да, вот мы пишем, зовемся тоже писателями, а половины русских слов не знаем!..”. На другой день Пушкин пришел к Далю в новом сюртуке. “Какова выползина! – сказал он, смеясь своим веселым, звонким, искренним смехом. – Ну, из этой выползины я не скоро выползу. В этой выползине я такое напишу...”.

Через несколько дней на дуэли Дантес прострелил эту “выползину”. Даль, получив печальную весть, тут же едет к Пушкину. “В первый раз сказал он мне “ты”, – вспоминает Даль, – я отвечал ему так же, и побратался с ним уже не для здешнего мира: – “Плохо, брат!”...

Последнюю ночь Пушкин проводит вдвоем с Далем. Доктор Даль поит его из ложечки, подает миску со льдом, пробует пульс... Горькая ночь!.. Пушкин приподнялся, протянул Далю дорогой перстень с изумрудом, который носил на руке как талисман: “Бери, друг. Мне уж больше не писать”. Однажды забылся, сжал руку Даля: – Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше, ну пойдем!..

Даль произвел вскрытие тела, составил медицинский протокол.

...На память о Пушкине ему достался, кроме перстня, черный сюртук с небольшой дырочкой – та самая выползина...

Особые дела в Особенной канцелярии

С 1841 года Даль – снова в Петербурге, живет и работает в Министерстве внутренних дел.

Даль – управляющий канцелярией при министре, его “правая рука”. Он статский советник, имеет Владимира 3-й степени, Станислава 2-й с короною и Анну, и иные регалии. К нему обращаются: “Ваше высокородие”.

Много всяких бумаг – проектов, ходатайств, установлений – проходит через далевскую Особенную канцелярию: “Писать бумаги мы называем дело делать; а оно-то промеж бумаг и проскакивает, и мы его не видим в глаза...”. Но все же была очевидная польза от этой канцелярии, о чем свидетельствует, например, столичная газета “Голос”: “Петербург должен быть особенно благодарен Далю, который так много сделал для больниц и учебных заведений столицы”.

Но если учесть профиль Министерства внутренних дел, Даль, конечно, пользуется служебным положением. Он развернул работу по сбору местных слов, пословиц, песен, преданий и проч. в масштабах всей империи. В канцелярию министерства приходят толстые пакеты от чиновников, учителей, директоров гимназий. Все переписывается на длинные ленты бумаги (“полосы”), укладывается в коробки по губерниям, по говорам. Писцы трудятся усердно и не без удовольствия. “Самый воздух в канцелярии был пресыщен русской филологией”, – вспоминает один из сотрудников канцелярии. А по всей России продолжают растекаться предписания из Санкт-Петербурга – присылать, присылать, присылать...

Раз в неделю, по четвергам, у Даля собираются друзья и знакомые. Это не светская знать, а лица замечательные: хирург Пирогов, мореплаватели Врангель и Литке, натуралист Бэр, актер Щепкин, поэт и художник Шевченко, писатель Одоевский, товарищи по Хивинскому походу – Чихачев, Штернберг, Ханыков, Леман.

На одном из таких “четвергов” в доме Даля в 1845 году было учреждено Русское географическое общество – одно их самых славных в России. Оно составило обширную программу по сбору сведений из области географии, геологии, картографии, топографии, сейсмологии, осуществляло научное руководство собиранием фольклорных и этнографических материалов, организовало десятки экспедиций во все регионы страны и мира (даже в Китае есть 450-километровый высокогорный хребет имени Русского географического общества).

В 1846 году был разослан по стране “Этнографический циркуляр”, а в следующем году через “Отечественные записки” (№ 3) Даль призвал российского читателя “помочь ему в общем деле” – присылать в журнал или в министерство простонародные слова и выражения, а также пословицы, поговорки, присловья, прибаутки, присказки, песни, думы, причитания, сказки, былины, предания, были, загадки, скороговорки, народные анекдоты, лубочные картинки, заговоры, суеверия, народные плачи, месяцесловы (календари), описания местных обычаев, свадебных и похоронных обрядов, ремесел, промыслов, занятий, празднеств, игр, – и “чем ближе и вернее сведения эти будут описаны со слов народа, тем они будут драгоценнее”.

Круг “доброхотных даятелей” становится шире: кроме чиновников и учителей, присылают Далю материалы студенты, офицеры, газетчики, люди разных профессий. Даль переписывается с ними, благодарит, дает советы, беседует, иногда корреспонденты приходят к нему. И писатели, ученые, общественные деятели помогают ему, добавляя в его “копилку”: А. К. Толстой, М. П. Погодин, И. И. Лажечников, И. М. Снегирев, П. В. Киреевский, А. Н. Афанасьев, П. И. Якушкин, Е. П. Гребинка, М. А. Максимович, В. Н. Смирнитский, Е. В. Гудима и другие.

В Нижнем, где гуляет ярмарка

“Москвитянин” напечатал рассказ Даля “Ворожейка”, в котором цыганка из табора разными плутнями и хитростями обобрала простодушную крестьянку. Автор заканчивает такими словами: “На деревне сделалась тревога. Власти, как всегда, бездействовали”.

Вот за эту фразу о бездействии властей (а Далю ли было не знать об этом?) писатель от самого императора – через министра – получил выговор. Испугался, что будет обыск (помнил еще тот, николаевский, когда искали эпиграмму на адмирала), и сжег все “опасные” бумаги (не столько за себя, сколько за друзей боялся: Шлиссельбургская крепость рядом...).

Сжег сведения о числе погибших в Хивинском походе, о крестьянских бунтах, об эпидемиях холеры, о подготовке восстания пленных поляков и прочие. “Времена шатки – береги шапки”.

Даль в 1849 году перевелся управляющим удельной конторой в Нижний Новгород.

В Нижнем под началом Даля было 37 тысяч губернских удельных крестьян, принадлежащих царской фамилии. И Даль защищал их по мере сил и возможностей. “У столичных чиновников даже нет и понятия о той грязи, с которой мы возимся, – писал он в Петербург друзьям. – Но унывать нельзя, а надо бороться день и ночь до последнего вздоха”.

Даль – и управляющий, и советчик (крестьянское дело он знает до таких подробностей, что его принимают за деревенского), составляет записку “наверх” о Нижегородской губернии и лечит крестьян: накладывает повязки, рвет зубы, оперирует. И неустанно собирает слова. Ему помогает вся контора. По-прежнему приходят пакеты. Их содержимое четыре писаря переносят на длинные “полосы”. Самый большой “улов” – во время знаменитой Нижегородской ярмарки, бурлящей каждый год целый месяц. Даль с записной книжкой не покидает ее.

10 лет отслужил Даль в Нижнем. Все труднее стали складываться его отношения с тщеславным губернатором, а еще больше возмущали порядки в губернии (из письма губернатору: “Чиновники Ваши и полиция делают, что хотят, любимцы и опричники не судимы. Произвол и беззаконие господствуют нагло, гласно”). Да и пора было уходить в отставку – заканчивать «Словарь». Даль в 1859 году переезжает с семьей в Москву.

Украинская мелодия

Даль любил Украину: он там родился. С детства слышал украинскую речь – и в Лугани, и в Николаеве. В начале 30-х годов боролся с эпидемиями в Подолии. Летом 1844 года Даль и украинский писатель Гребинка совершили поездку из Петербурга на Полтавщину – в имение родителей Гребинки.

“Я с родным чувством читаю и вспоминаю все, относящееся до южной Руси и Украйны”, – признавался Даль.

В его повестях и рассказах столько Украины!

“...Новороссия с Крымом знакомы ему как нельзя больше, а Малороссия словно родина его”, – писал В. Г. Белинский.

Даль знакомил русскую общественность с украинской литературой и языком, переводил на русский язык Квитку-Основьяненко, вводил живую украинскую речь в свои произведения. Творческие и дружеские отношения связывали его с М. А. Максимовичем, Е. П. Гребинкой, И. И. Срезневским. Даль принимал участие в облегчении судьбы Т. Г. Шевченко, несколько раз встречался с ним. Вместе с Максимовичем и Срезневским горячо отстаивал право украинского языка на самостоятельное существование и развитие – как самобытного славянского языка, который “сохранил всю девственную простоту свою и силу, и всюду себе равен”. Решительно не соглашался с тем взглядом, что язык Малороссии – наречие то ли русского, то ли польского языка.

Мало кому известно, что Даль долгие годы работал над составлением словаря украинского языка. В 1848 году он писал первому ректору Киевского университета М. А. Максимовичу: “Я собрал с помощником Лазаревским таки полный малорусский словарь”. В другом письме сообщал, что составил “довольно полный малорусский словарь – кажется 8 т[ысяч] слов будет”. Уехав из Петербурга, часто пишет В. М. Лазаревскому: “...устройтесь таким образом, чтобы Ваш словарь не мог погибнуть, ибо это положило бы меня преждевременно в могилу”; другое письмо заканчивает так: “...от преданного Вам Даля, который ожидает “Малорусский словарь”.

Но шли годы, а словарь так и не вышел. Судьба его неизвестна. Предполагают, что материалы, собранные Далем и Лазаревским, попали впоследствии через кого-то в руки будущего автора четырехтомного “Словаря украинского языка” Б. Д. Гринченко (1863–1910).

...В 1866 году Даль получил поздравление от ректора Петербургского университета П. Г. Редкина по случаю выхода последнего тома “Толкового словаря живого великорусского языка”, ректор просил Даля “обрабатывать и издавать собрание” для украинского словаря. Но не было уже ни сил, ни времени, чтобы вести еще и украинскую мелодию...

“Несносно честный и правдивый”

Даля часто рисовали, в разные годы его жизни. Художественная “далевиана” (“далиана”) достаточно богата, известны портреты П. Бореля, Э. Дмитриева-Мамонтова, В. Перова, нескольких неизвестных художников. Сам Даль, подшучивая над собой, говорил: “Рос, порос да и вырос в нос”. Действительно, он носастый и долговязый. Умные серые глаза. Физически крепкий. Руки умелые, мастерового: он и табурет сколотит, и книжку переплетет, и вырежет что-нибудь из коряги, и модель корабля соорудит, и борону починит, и выльет тончайшее украшение из стекла. Любил сражаться в шахматы (подчас на четырех досках сразу и даже в стужу в кибитке во время Хивинского похода); почти всегда повергая противника, объяснял так: “Это у меня счастливые фигуры: сам выточил на станке!”.

Чудаковат был и артистичен. Слава чудака сопутствовала Далю до конца его дней. Сам он писал: “Чудаки не глядят на то, что-де люди скажут, а делают, что чтут полезным”. Вполне мог бы стать артистом: виртуозно подражал жестам, мимике, голосу, с самым серьезным видом передавал комические сцены. Мог запищать комаром, загудеть мухой.

“Даль любил всех задирать”, – писал о нем декабрист Д. Завалишин, знавший Владимира Ивановича 57 лет. Задиристость и насмешливость в нем сочетались с веселым добродушием.

Даль щедр, нетщеславен, дарит – “ради общей пользы” – плоды своего труда. П. В. Киреевскому он передал около трехсот собранных им за многие годы песен, А. Н. Афанасьеву – около тысячи (!) записанных им сказок, отослал в публичную библиотеку накопленные во множестве лубочные картины, а С. С. Гулак-Артемовскому подарил сюжет оперы “Запорожец за Дунаем”.

Даль разнообразно талантлив. В нем гармонично сочетаются энциклопедист и собиратель, писатель и ученый, философ (“Фауст” Гете – его любимая книга) и практик. Острое чувство языка – благодаря “многоязычию” родителей и среды – пробудилось в нем с детства. Он владел немецким, французским, английским, украинским, белорусским, польским, говорил по-татарски, -башкирски, -казахски, читал по-болгарски и -сербски, отлично знал латынь.

А как он ориентировался в русских говорах, в диалектном “море” России, свидетельствует такой эпизод (рассказывает сам Даль).

Два монаха пришли собирать деньги на церковь. “Я их посадил, начал расспрашивать и удивился с первого слова, когда молодой сказал, что он вологжанин. Я еще раз спросил: “Да вы давно в том краю?” – “Давно, я все там”. – “Да откуда же вы родом?” – “Я тамодий”, – пробормотал он едва внятно, кланяясь. Только что он успел произнести слово это тамодий вместо тамошний, как я поглядел на него с улыбкой и сказал: “А не ярославские вы, батюшка?” Он побагровел, потом побледнел, взглянулся, забывшись, с товарищем и отвечал, растерявшись: “Не, родимый!” – “О, да еще и ростовский!” – сказал я, захохотав, узнав в этом “не, родимый” необлыжного ростовца. Не успел я произнести этих слов, как вологжанин мне бух в ноги: “Не погуби!..”. Под монашескими рясами скрывались двое бродяг с фальшивыми видами”.

Как медик Даль увлекался офтальмологией и гомеопатией, в 1860 году опубликовал в “Северной пчеле” большую статью “Гомеопатическое лечение сибирской язвы”.

Два качества в нем естественно уживались – смелость и осторожность. В 1829 году при взятии Сливно доктор Даль вскочил на коня и поскакал в бой вместе с казачьей сотней, одним из первых влетел в город и продолжал атаковать противника. Быть осмотрительным (николаевские-то времена!) ему не всегда удавалось: в книгах своих он проговаривался и бывал за это наказан.

“Несносно честный и правдивый”, “правдивый Даль” – так говорили о нем современники. Он терпеть не мог протекции, “давать ход не по заслугам”. Для бюрократической системы Даль был всегда “неудобен”. В ее адрес он изъясняется предельно ясно. Печально, что все это он говорит и про нас, про наше время:

“А что делает департамент одной проволочкой? Это зло неисправимое, от которого самая ретивая деятельность поражается параличом. Сердце болит, глядя на это. А что делает он бестолковыми и превратными распоряжениями, ни дай, ни вынеси, никому ни на пользу, а во вред себе и людям? Но не делай своего хорошего, говорит всякое начальство, а делай мое худое. Так и будем!”.

Послушайте еще: “...значительная часть постановлений, взятых с немецких образцов и порядков, не могут быть применены и также исполняются только на бумаге; но это обманчивое исполнение отвлекает все полезные силы от сущности дела, которое и оставляется в стороне. К этому нельзя не прибавить, что общий обычай взяточничества... окончательно разрушает это управление”.

О Волге: “Если судить о состоянии этого пути, этой боевой жилы государства, по заботам и старанию правительства, то есть по изданным и беспрерывно издаваемым постановлениям, по ужасающей своей огромностью переписке и, наконец, по числу мест и должностей, с этим связанных, исключительно этому посвященных, – то, конечно, часть эта должна быть в самом блестящем состоянии; но на деле выходит не то”. “На улучшение водных сообщений собраны огромные суммы, а улучшений нет... ”.

Даль был необычайно работящий. С раннего утра он уже за письменным столом, скрипит гусиным пером. И в пути, и на бивуаке в походе, и на вечеринке заполняет он свою тетрадку. “Я не пропустил дня, чтобы не записать речь, слово, оборот на пополнение своих запасов”. Работая над словарем, утром, на свежую голову, он писал, а вечером складывал полосы, подписывал коробки. “Сидит, зарывшись в букву К”, – говорили о нем в 60-е годы (шутников точность не интересует: в Москве он начал уже с буквы Р). Ровно в 11 вечера, попрощавшись с гостями (пусть их хоть целый дом), уходил спать.

Вел простой образ жизни. Не любил светских визитов (“человек я весьма не публичный”), довольствовался простой пищей, знал толк в простом ремесле (“рукомесле”), имея наклонность “ко всем ремесловым работам”, даже в старости трудился на токарном станке, мастерил ларцы, вырезал рогатые мотовила для наматывания пряжи.

Редкостная черта была в нем: он не стремился, как многие, в работе к уединению. Кабинета у него не было, любил работать на людях, в гостиной. В большой комнате рядом с его столом – рабочий стол жены и большой обеденный. Тут же ребята, они громко разговаривают, смеются, шалят, но это ему не мешает. Сначала это были дети, а потом – внуки (словарь делался почти полвека!). Ему легче работалось, когда за его же столом, напротив, сидели дети с тетрадками и делали уроки. “Весь словарь был написан под разговоры и игры”, – вспоминает внучка Даля Ольга Платоновна Вейс.

Он очень любил своих близких, свою семью. “Воскресенье было для старика большим праздником. Он непременно каждое воскресенье ездил с женою после обедни на Пресню. Старик тут всегда был весел, любя без памяти дочь, умную, живую, веселую и примерную хозяйку и нежась на большом диване, среди внучат своих, с которыми хохотал до слез и резвился сам, как ребенок”, – так Владимир Иванович живописал самого себя в рассказе “Отец и сын”.

“Каким-то духом мирного успокоения и тишиной веяло отовсюду в доме Даля. Русская простота, соединенная с немецкой почти педантичностью и аккуратностью, составляла какую-то специфическую особенность этой доброй, радушной семьи”, – вспоминал А. Мельников, сын писателя П. Мельникова-Печерского.

О вероисповедальной стороне его жизни написано очень скупо. Известно, что Даль перевел Апокалипсис, что занимался переложением первых книг Библии на простонародный язык. В старости мимолетно увлекался спиритизмом и продолжительное время – сведенборгианством (мистическим учением о контактах с потусторонним миром, ясновидением, духовидением). Следуя семейной традиции, Даль был лютеранином. Незадолго перед смертью принял православие. Я. К. Гроту, известному филологу, единоверцу, это свое решение объяснил так: “Надо ж о детях порадеть. Православное кладбище от нас – рукой подать, а каково бы им было тащить меня через всю Москву на Немецкое? И опять же: муж в одном месте, жена – в другом, это, может статься, и принято в нынешние времена, да все-таки негоже. Супругам надобно быть рядом”.

У Даля было четыре дочери и сын. Лев (Арслан) Владимирович стал хорошим художником. Ему принадлежат замечательные мозаичные панно в храме Христа Спасителя в Москве, он построил ярмарочный собор и церковь св. Козьмы и Дамиана в Нижнем Новгороде, сделал надгробие Минину. Даль-младший 5 лет изучал живопись и рисовал в Германии, Италии, Франции, за представленные работы был удостоен в 1866 году звания академика. Лев Владимирович занимался русским народным зодчеством, был избран действительным членом Московского императорского археологического общества, сотрудничал в журнале “Зодчий”. Умер в возрасте 44 лет.

“После Гоголя это до сих пор решительно первый талант
в русской литературе”

Так писал о В. И. Дале в 1845 году В. Г. Белинский.

До революции полные собрания сочинений Даля выходили в восьми и десяти томах. После революции Даль не издавался более 40 лет. В 1961 году вышел первый послереволюционный сборник – “Повести. Рассказы. Очерки. Сказки”. И снова – двадцатилетний перерыв. Но с 1981 года Даль-писатель шесть раз переиздавался (последний раз – в 1987 году) “толстым” однотомником. Можно говорить о какой-то единой издательской политике в отношении Даля: на рубеже 60-х произошел “прорыв”, – с тех пор и сказки его стали издаваться и переиздаваться.

Чем же завоевал писатель Даль (Казак Луганский) столь высокую оценку Белинского?

Вот как объяснил популярность книг Даля его биограф В. Порудоминский: “Сила, значение повестей и рассказов Даля, их успех (а успех был, и немалый) – не от занятности сюжета, не от мастерства повествования, не от глубины раскрытия образа; сила и значение прозы Даля – в точности и меткости взгляда, в завлекательной подробности картин, в достоверности наблюдений. В самых затейливых Далевых небылицах всего интереснее быль”.

Даль – родоначальник натуральной школы в русской литературе. Характеризуя рассказ “Денщик” как “одно из капитальных произведений русской литературы”, В. Г. Белинский отмечает: “В. И. Луганский создал себе особенный род поэзии, в котором у него нет соперников. Этот род можно назвать физиологическим”. Автор обладает талантом “воспроизведения действительности во всей ее истине... В физиологических же очерках лиц разных сословий он – истинный поэт, потому что умеет лицо типическое сделать представителем сословия...”.

Строгий критик, первый критик России не скрывает своего восхищения: “К замечательнейшим повестям прошлого года [1844 – Ю. К.] принадлежит «Павел Алексеевич Игривый» («Современник»), повесть г. Даля. Карл Иванович Гонобобель и ротный Шилохвостов как характеры, как типы принадлежат к самым мастерским очеркам пера автора. Впрочем, все лица в этой повести очерчены прекрасно, особенно дражайшие родители Любоньки; но молодой Гонобобель и друг его Шилохвостов – создания гениальные”.

Исследователи литературного творчества Даля обращают внимание на богатую поэтику его физиологического очерка. Автор все время меняет тональность: то он задушевен, сердечен, когда рассказывает о добрых людях, то ироничен, насмешлив, когда соприкасается с глупостью и невежеством, и не отказывает себе в удовольствии посмеяться вместе с читателем в комических ситуациях. Даль тяготеет к свободным, протяженным, детализированным описаниям, к точности образа и слова (порой здесь педантичен: “Замок отпирают, сундук или крышку открывают, дверь отворяют”).

Писатель Казак Луганский (а также “В. Даль”, “В. Д.”, “В. И. Д.”, “В. Луганский”, “К. Луганский” – имена менялись) родился в 1832 году книжкой “Русские сказки”. Написанная ярким народным языком, она очень понравилась. Сказка – ложь, да в ней намек. Вот за эти “намеки” на социальное несовершенство державы, на благоглупости николаевского правления автора арестовали (правда, сразу же выпустили по высочайшему повелению: говорят, В. А. Жуковский за него вступился). Это был второй и последний арест Даля. Но не последний арест его книг.

Рассказ “Ворожейка” (1848 г.) вынудил его покинуть Петербург и перебраться на 10 лет в Нижний Новгород. Роман “Вакх Сидоров Чайкин” (1842 г.) запрещался дважды. Как зорко отметил цензор, Гоголь и Даль “нападают на современные гадости”. Кстати, в этом романе некий Василий Иванович поступает совершенно по-чичиковски: скупает мертвые души, закладывает в опекунском совете и в итоге обогащается. В дореволюционной критической литературе даже утверждалось, что Пушкин лишь передал этот сюжет Гоголю, а его “первовладельцем” был Даль. И тыняновский “Подпоручик Киже” тоже обязан своим существованием Далю: эту историю Владимир Иванович однажды ярко поведал в гостиной В. Ф. Одоевского. Тынянов же, обнаружив в чьих-то воспоминаниях этот сюжет, дал волю своей художественной фантазии.

Можно было бы сказать, что два начала всегда спорили в Дале – писательское и собирательское. Но вот Даль сам признается: “Не сказки были для меня важны, а русское слово, которое у нас в таком загоне, что ему нельзя было показаться в люди без особого предлога и повода”. Выходит, 10 томов прозы – это лишь “особый предлог”, “повод” и “одежа” для языка? И “спора” между писательством и собирательством никакого не было? С этим нельзя согласиться, но, конечно, русский язык и народ России в бесчисленных невыдуманных ипостасях – главные “герои” его произведений.

Когда Казак Луганский выходит “из тени” Даля – автора “Толкового словаря”, перед нами предстает интересный писатель, свидетель своей эпохи, российской действительности прошлого века, человек доброй, широкой души и острого, наблюдательного ума, мастер слова, “кладезь” разнообразных знаний.

В 1856 году, как бы “подводя итоги”, Даль сказал, что он “не высоко ценит все мелочи свои в художественном отношении”. Эта самооценка справедлива, если искать в его сочинениях художественный вымысел, увлекательную интригу, канву событий, какую-то главную идею с широкими обобщениями. Но он виртуоз другого жанра, он родоначальник русского реалистического очерка (Горький здесь в оценках перекликается с Белинским). Даль оказал несомненное влияние на многих писателей – Успенского, Решетникова, Левитова, Короленко, Наумова, Слепцова, Нефедова. Вряд ли и Л. Толстой (в “Севастопольских очерках”), Достоевский, Чехов, Тургенев, постигая законы мастерства, прошли мимо далевской точной и плотной манеры письма – высочайшей “предметности” повествования.

Особое место в литературном творчестве Казака Луганского занимает детская тема. Даль любил детей и писал для них (может быть, для своих собственных – в первую очередь). Его перу принадлежат несколько десятков произведений для детей младшего возраста (5–8﷓летних), собранных в две книги: “Первая первинка полуграмотной внуке” (СПб., 1871) и “Первинка другая. Внуке грамотейке с неграмотною братиею. Сказки, песенки, игры” (СПб., 1871). Даль редактировал детские сборники своей жены Е.Л. Даль (Соколовой): “Крошки”, “Картины из быта русских детей”, а фактически был ее соавтором.

“Пословица несудима”

Прочитав “Первый пяток” – Далевы сказки, Пушкин воскликнул:

— Что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей! Что за золото!

Даль собирал пословицы и поговорки всю жизнь. В самом полном собрании, вышедшем “до Даля”, их было 10 тысяч с небольшим. Даль три с половиной тысячи из этого списка исключил: они показались ему “придуманными”, не подлинно народными. Оказалось шесть с половиной тысяч (вклад предшественников). А в собрании Даля – 30130! Нетрудно сосчитать, сколько он прибавил.

“Собрание пословиц – это свод народной, опытной премудрости, цвет здорового ума, житейская правда народа”, – писал Даль. Он был озабочен, он торопился: “...если не собрать и не сберечь народных пословиц вовремя, то они, вытесняемые уровнем безразличности и бесцветности, стрижкою под гребенку... изникнут, как родники в засуху”.

Даль расположил свое обширное собрание по темам (воля – неволя, ум – глупость, правда – кривда и т.д.). Пословицы, помещенные здесь, отражают не только нравственное начало (“Терпенье и труд все перетрут”, “Жалеть мешка – не завесть дружка” и т.п.): “Самое кощунство, если бы оно где и встретилось в народных поговорках, не должно пугать нас: мы собираем и читаем пословицы не для одной только забавы и не как наставления нравственные, а для изучения и розыска; посему мы и хотим знать все, что есть”. Поэтому и такие пословицы включены в собрание: “Господи прости, в чужую клеть пусти, пособи нагрести и вынести”.

Разные цензоры “безнравственные” пословицы требовали убрать – Даль упорствовал: нет! Почти 10 лет сборник “Пословицы русского народа” пробивался к печати и был опубликован в начале 60-х годов. Все 30130 пословиц Даль “продублировал” в словаре, там они в своих словарных гнездах. На титульном листе сборника, под заголовком, Даль поставил: “Пословица несудима”. Продолжение следует…

Текущий рейтинг: