Проверка слова:  

 

Журнал «Грамоты.ру»

 

«Справедливый, гуманный и кристальной честности человек» (О забытом русском лингвисте Д. Н. Кудрявском). Часть 2

05.12.2017

О. В. Никитин

Часть первая

Другие разделы книги «Введение в языковедение» также во многом показывают Д. Н. Кудрявского как оригинального мыслителя и педагога-практика, для которого не могло быть отвлеченных схем в языке. Он всегда старался точно, емко, убедительно и притом доступно рассказывать о самых спорных вопросах лингвистической науки. Для уяснения того, что такое человеческий язык, ученый отдельный параграф посвятил анализу «речи» и звуков животных. Он относил их не просто к «тварям говорящим», а к мыслящим существам, способным выражать свои специфические впечатления, понимать знаки, вспоминать те или иные ощущения. Д. Н. Кудрявский очень аккуратно говорил: «Этот процесс толкования воспринимаемых звуков с одной стороны требует уже некоторого ума, а с другой – сам содействует развитию этой способности животных» [Кудрявский 1912: 30]. В книге приводились интересные наблюдения ученых над такими необычными процессами дрессировки животных и птиц, которые, по мнению лингвиста, могут свидетельствовать об их способности к объяснению звуков. Говоря о них, Д. Н. Кудрявский сделал ряд антропологических догадок о природе языка. Он пересказывал такой дарвиновский случай: «Д-р Мошкау сообщает мне, что он знал скворца, который безошибочно приветствовал приходящих словами “доброе утро”, а уходящих – “прощай старина”. […] Из этих примеров мы видим, что слово усваивается говорящими птицами с некоторой степенью его понимания: собственные имена ассоциируются с лицами, их носящими; приветствия правильно соединяются с временами дня – утром и вечером; точно также и приветствия приходящих не смешиваются с приветствиями уходящих и т. д. Мы видим, следовательно, не только частичное понимание слов, но и соответственное такому пониманию разумное их употребление» [там же: 31-32].

Показательны для того времени размышления лингвиста о междометии и слове и их отличиях. Одно из них заключалось, как полагал ученый, в том, что «слово имеет историю» [там же: 35]. Другие свойства «разумной» единицы языка во многом связаны с природой собственно внутреннего, т. е. ассоциативного восприятия явлений системы языка как абстрактных единиц, включенных в отношения, классы или парадигмы и имеющих свое неподражаемое семантическое лицо. Можно согласиться с Д. Н. Кудрявским, когда он называл еще четыре отличия слова от междометия, которое разнится: «…1) условностью связи между звуком и значением; 2) значительною определенностью значения, 3) способностью к изменению как в звуковой форме, так и в значении и 4) преобладанием анализирующего ума над чувственным» [там же: 35].

Какова же природа слова? Какие особенности характеризуют его как полноправного компонента системы языка? На эти вопросы ученый ответил в специальном параграфе. Прежде всего, по мнению Д. Н. Кудрявского, это отвлеченность слова, которое позволяет видеть нам «не единичный предмет, а целую категорию однородных предметов» [там же: 36]. Более того, они повторяются, соотносятся с прежними восприятиями. Любопытная ремарка далее дается ученым: «…благодаря словам, обозначающим общие понятия, весь мир явлений у всякого человека, обладающего языком, является уже до некоторой степени анализированным, разбитым на более или менее крупные группы. Таким образом[,] уже из этих соображений видно, что в слове отражаются первые зачатки своего рода научной мысли» [там же: 36-37].

Другим «природным» свойством слова является процесс перенесения значения и появление нового представления у слова. Так, «белую пену на гребнях волн мы называем зайчиками, и то же имя даем отражению света, играющему на стене; корешки мы находим не только в супе, но и у переплетов книг…» [там же: 37]. Во всех указанных случаях, по мысли Д. Н. Кудрявского, «слово вместе со своим значением является знаком, символом другого представления…» [там же: 38].

Слово, как полагал лингвист, можно разложить на три составные части: «1) звуковая форма, т. е. известное сочетание звуков, 2) символ, т. е. предшествующее значение слова, употребляемое как знак другого значения и, наконец, 3) самое значение слова, т. е. представление или понятие, соединяемое с ним» [там же]. А далее автор пояснял последний концептуальный тезис так: «Особенно важен в развитии слова символ, который является живым связующим звеном между звуковым составом слова и его значением. Иногда этот элемент слова называют внутренней формою слова» [там же: 38-39].

Другая ценная мысль Д. Н. Кудрявского в ключе рассматриваемой им проблематики природы слова представляется нам интересной в контексте лингвистической традиции того времени, уже переступившей порог традиционной компаративистики и поднимавшейся на хребет альпийских гор Соссюра. Эту общую тенденцию в стремительно менявшемся портрете лингвистики уловил и Д. Н. Кудрявский: «Никогда не следует забывать, что атмосфера, в которой живет и изменяется слово, есть атмосфера связной речи, и не принимая её во внимание, мы не можем уяснить себе природу слова» [там же: 40].

И ещё одна идея наблюдательного и прозорливого ученого заслуживает внимания, когда он обсуждал проблему внутренней формы. Его меткие фразы и сейчас выглядят весьма актуально и даже заразительно: без сложных «хитросплетений» терминологии и бесконечных ссылок он понятно и почти по-философски рассуждал: «Язык, конечно, не может достигнуть такого состояния (как математика. – О. Н.), но в нем мы замечаем ту же зависимость: язык становится тем точнее, чем бессодержательнее сами по себе становятся слова, утрачивая свою внутреннюю форму, чем ближе они приближаются к простому знаку, к символу» [там же: 43]. Сравнивая поэтический язык с научным, Д. Н. Кудрявский говорил, что первый «описывает явление образами, т. е. в нем господствует внутренняя форма слова, между тем как научный язык борется против этой внутренней формы и старается на ее место поставить точно определенное значение» [там же]. И далее какой колоритный фрагмент: «Чем яснее для нас значение слова, тем туманнее внутренняя форма, и наоборот. Самыми точными словами являются те, в которых внутренняя форма совсем забыта» [там же: 44]. Если в древние времена, она подавляла человека своими образами, «вызывала в нем суеверный страх» и поклонение силе образа, то для современного культурного человека, писал Д. Н. Кудрявский, «слово есть его собственное создание». Он постепенно освобождался от этого «подавляющего влияния собственного слова» и утрачивал старую внутреннюю форму, которая являлась «главною носительницею образов». «Старая картинность языка, конечно, утрачивается[,] и язык становится трезвее. Но следует ли сожалеть о том, – заключал свои размышления ученый, – что человек освобождается от чар колдовства своего собственного слова?» [там же].

Проблемы морфологической и генеалогической классификаций языков мира рассматривались Д. Н. Кудрявским традиционно, в русле компаративистики. Но вот к обсуждению теорий происхождения языка он добавил свой «посильный ответ», где показал себя сведущим в анатомии и физиологии человека, психологии речи, исторической антропологии. Например, он говорил о том, «что в развитии языка вертикальное положение человека играло значительную роль, видно уже из того, что между всеми животными к перениманию звуков человеческой речи самыми способными оказываются птицы: и у них крылья, соответствующие нашим рукам, дают большую свободу груди и органам, образующим звуки» [там же: 60].

В классификации вспомогательных лингвистических дисциплин Д. Н. Кудрявский [1912: 61 и далее] придерживался во многом бодуэновской традиции с его фонетическими экспериментами и новаторскими идеями. Отсюда у Д. Н. Кудрявского фигурировали термины антропофоника, т. е. учение о человеческих звуках, или по-другому общая фонетика, физиология звука (в книге он придерживался последней номинации), и экспериментальная фонетика – то свежее дыхание синхронической мысли, которое уже переворачивало известные представления лингвистов на способы образования и функционирования звуков речи, создавало предпосылки для их грамотной классификации, лаборатории с техническими средствами фиксации живой речи т. д. Всё это только входило в лингвистическую практику – в начале во Франции, а затем у нас развернулась работа по экспериментальной фонетике под руководством В. А. Богородицкого, Л. В. Щербы и других лингвистов.

Описанные ранее элементы слова символ и значение Д. Н. Кудрявский относил к такой новой науке, как семасиология, или семантика, которая «занимается изучением движения значений слова». Автор справедливо констатировал недостаточное внимание лингвистов к изучению данной проблемы: «Эта область до сих пор разработана очень слабо: пока мы еще не вышли из периода собирания материала. Попытки установить общие законы перехода значений до сих пор нельзя назвать удачными: не удается даже найти принципа для классификации наблюдаемых переходов» [там же: 61]. Данный пробел компенсировался в какой-то мере знаниями из психологии, особенно из области ассоциаций звуков с представлениями. Это – третья вспомогательная дисциплина, которая «уясняет ее [речи] внутреннюю сторону, ассоциации, лежащие в основе той деятельности человека, которую мы называем речью, или языком» [там же: 62].

Физиология звуков рассматривается ученым в традиционном ключе с опорой на имевшиеся уже к тому времени результаты, изложенные в трудах В. А. Богородицкого [1909], О. Брока [1910], А. И. Томсона [1910] и О. Есперсена [1904].

Более интересна для осмысления методологии теории и истории языкознания начала XX века оценка Д. Н. Кудрявским влияния психологического фактора в языке. «Главное затруднение, – писал ученый, – заключается в том, что при обычных условиях мы не замечаем действия психических сил в нашей речи, так как они представляют привычную атмосферу, в которой протекают все явления языка. Мы обращаем внимание на эти явления только тогда, когда какие-либо причины нарушают привычное действие психических сил» [Кудрявский 1912: 89]. В этой связи он обратил внимание на вроде бы привычные всем оговорки – непроизвольные ошибки в речи. Но они как раз и являются важными показателями психических процессов, когда происходит слияние по ассоциации слова и значения. Лингвист приводил такой пример: «…в русском языке существует два синонима: надо и нужно; нередко встречаются оговорки, где первая часть одного слова соединяется со второю частью другого: на-жно, ну-до. Эти оговорки, называемые контаминациями, показывают, что оба слова в нашем сознании соединены очень тесной ассоциацией, так как имеют одинаковое значение» [там же: 90]. Поразительно, что такие примеры прижились в языке, приобрели «права гражданства» и вошли «в ряды нормальных слов». Имеющиеся в практике речевого обихода подобные случаи многочисленны, они закрепились в художественной литературе и интересны не только с точки зрения языковедческой, но прежде всего – паралингвистической. Д. Н. Кудрявский приводил наиболее яркие нерукотворные создания человеческого природного духа языка:

«Так[,] слова “огромадный” (из “огромный” и “громадный”), “сродственник” (из “сродник” и “родственник”), очень часто встречаются в просторечии. В печати я встречал, напр., следующие слова: “толковитость” (из “толковость” и “деловитость”), “междоусобица” (из “междоусобие” и “усобица”), “вероподобный” (из “вероятный” и “правдоподобный”). С уверенностью можно сказать, что многие слова в языке таким образом создались: привычная оговорка перестала обращать на себя внимание, и слово получило полные права гражданства в языке. Так[,] напр., слово “разъединять”, которое употребляется в настоящее время, не возбуждая ни в ком недоумения, по-видимому[,] возникло из ассоциации противуположных по значению слов “разделять” и “соединять”, причем поддержку ему оказало близкое к нему по значению слово “уединять”» [там же: 90-91].

Такие же ассоциации возникают, по мысли Д. Н. Кудрявского, когда соотносятся слова, стоящие в предложении рядом. «Вообще можно сказать, что предложение представляет из себя психологическое целое, все части которого связаны между собою ассоциациями». Здесь возникают снова эти оговорки – свидетельства «тёмного разума» человека и многочисленных подсознательных связей. Какие интересные, живые примеры приводил автор этого поистине учебника лингвистической жизни слова:

«Однажды, ложась спать, мой сын сообщил мне, что ему «блотать гольно». Другой раз мне сообщили, что «с краш кыпает, а дождь не идет». В одном заседании, где обсуждался вопрос о посылке делегата, было предложено «полосовать делегата», очевидно, слова «послать» и «голосовать» привели говорившего к такому жестокому предложению. Замечательно, что и эта оговорка почти никем не была замечена. На одной публичной лекции было сказано[:] «лодка с рулёй», причем поправка указала на то, что нужно было сказать «с рулем и мачтой”» [там же: 91].

Еще один тип психических ассоциаций, по Д. Н. Кудрявскому, возникает, когда слова сходны по строению или созвучию. Он тоже вызывает речевые ошибки – народную этимологию: у Толстого, например, в «Войне и мире» говорилось, что «народ назвал “мародеров” – “миродерами” [там же: 92]. Или другой, более житейский пример привел автор книги: «Однажды станция Николаевской железной дороги “Померанье” была перекрещена в “Помиранье”, когда поезду пришлось простоять на ней слишком долго из-за порчи паровоза» [там же].

В собственно лингвистическом отношении ассоциативность языка наиболее последовательно выразилась, по мнению Д. Н. Кудрявского, в типах склонений и спряжений, где сильно влияние закона аналогии, который в то же время помогает обычному носителю языка (не лингвисту) понять простую истину: нет таких законов в языке, которые бы превращали его в простую схему с одним решением. Во всей ткани словесных переплетений: будь то литературный язык, или народный, необработанный, – «живо чувствуется связь слов между собою в самых разнообразных проявлениях» [там же: 93]. И это психологическое чутьё помогает нам создавать «неправильные», вымученные человеческой фантазией, т. е. не подчиняющиеся законам языка формы, но украшающие его строй такой «неестественностью» и придающие ему действительно живой национальный колорит. Вполне обоснованно ученый приводил такой пример: «…времена – времён, племена – племён, имена – имён, семена – ?, “семён” было бы неудобно ввиду звукового совпадения с именем «Семён», и мы образуем искусственную форму “семян”».

Похожее изобретательство в живой речи возникает и при использовании иностранных слов, когда в просторечии, по свидетельству Д. Н. Кудрявского, можно было услышать без пальта, в депе, за кофеем. Ученый всегда уместно вставляет в изложение факты из своей личной жизненной практики, подтверждающие книжные истины и придающие учебнику несравненный ни с чем отпечаток стиля мастера:

«Однажды, провожая меня в театр, прислуга спросила меня, возьму ли я с собою “бенки”, причем указала на бинокль, который я действительно чуть не забыл взять: очевидно, она склоняла бенóк также по образцу слова “платок”; интересно, что употребленное ею множественное число, которого она, конечно, не могла слышать, указывает на сложность бинокля, состоящего из двух одинаковых частей, следовательно, оно употреблено здесь в том же смысле, как и в словах щипцы, ножницы, клещи и т. д.» [там же: 93].

Историческое богатство и внешняя пестрота словесных уподоблений, вызванных скрытыми душевными процессами, влияет практически на все механизмы и связи внутри системы конкретного языка: грамматику, лексику, словообразование, синтаксис. Например, аттракцию ученый также объясняет ассоциацией, при этом добавляя, что «в русском языке аттракция встречается как нормальное явление очень редко» [там же: 94]. Примером этому служила фраза: «пообедать, чем Бог послал», «где творительный падеж “чем” вызван сочетанием со словом “пообедать”, между тем как по строю придаточного предложения мы ожидали “что Бог послал”. Другой такой пример мы находим в таких выражениях, как “скажи, кому знаешь” вместо “скажи тому, кого знаешь”» [там же: 95].

Д. Н. Кудрявский называет ассоциацию «творческой силой» языка, способной создавать не только новые формы, но и свежие, свободные от математической искусственности обороты речи. Показателем современных тому времени процессов стало появление категории причастия будущего времени совершенного вида типа вымрущий, принесущий, пожелающий, вскроющийся, а «слово “последующий”, превратившееся уже в прилагательное, завоевало себе право гражданства и ни в ком не вызывает недоумения» [там же]. Такая же потребность, как полагал Д. Н. Кудрявский, существовала и в создании причастия прошедшего времени с частицей бы. В публицистике начала XX века, по наблюдениям ученого, эти случаи нередки: пожелавшего бы, причинивший бы, привлекшей бы, определивших бы, указавшим бы, принесший бы [там же: 96]. «Все эти случаи, – писал лингвист, – указывают на образования по аналогии: если выражение “который принес” можно заменить причастием “принесший”, то естественно слова “который принес бы” заменяются словами “принесший бы”» [там же]. По мнению автора учебника, такие выражения «еще режут ухо», но впоследствии могут стать общепризнанными. Д. Н. Кудрявский писал, что ему удалось найти один случай даже употребления деепричастия с частицей бы: «…следовало бы расширить, введя бы некоторые подробности…» (в отзыве о сочинении). Но в данном случае мы, вероятно, имеем дело с простым повторением частицы бы, стоящей в предшествующей части фразы» [там же: 97].

Часть третья

Текущий рейтинг: