Проверка слова:  

 

Журнал «Грамоты.ру»

 

«Справедливый, гуманный и кристальной честности человек» (О забытом русском лингвисте Д. Н. Кудрявском). Часть 1

16.11.2017

О. В. Никитин

«Только постоянное нарушение живой речью устанавливаемых правил напоминает нам о том, что язык живет, что он не может мириться с теми рамками, которые искусственно хотят ему навязать: изучение языка никогда не может поспеть за его движением и только для мертвых языков могут быть установлены твердые грамматические правила» (Д. Н. Кудрявский).

В статье  доктора филологических наук, профессора Московского государственного областного университета Олега Викторовича Никитина рассматриваются проблемы теории и истории языкознания рубежа XIX–XX вв., получившие развитие в трудах видного лингвиста Д. Н. Кудрявского (1867–1920). Автор обращает особое внимание на обзор научных идей, изложенных в новаторском курсе лекций «Введение в языковедение», их связь с новыми тенденциями в отечественной и мировой науке начала XX в. и подчеркивает их значение для осмысления последующей лингвистической традиции в России. В статье приведены также малоизвестные факты сотрудничества Д. Н. Кудрявского с «Энциклопедическим словарем» Брокгауза и Ефрона.


Часть 1

Дмитрий Николаевич Кудрявский принадлежал к замечательному поколению русских лингвистов, чьи традиции впитали не только глубокие знания языков и культур разных народов и понимание ценности исторического подхода к лингвистике, но и предвидели становление нового философского языкознания XX века с его вниманием к разработке грамматической теории современных языков, социологизму и живой, не письменной и не кодифицированной речи.

Притом, что Д. Н. Кудрявский находился несколько на периферии от научных центров (значительная часть его научной биографии была связана с Дерптским, или Юрьевским, университетом, располагавшимся тогда на западной окраине Российской империи), его работы стали широко известны, и их автор имел авторитет и у столичного круга лингвистов.

Одним из доказательств этого явилось участие Д. Н. Кудрявского в работе над «Энциклопедическим словарем» Брокгауза и Ефрона, где ученому отводилась едва ли не самая ответственная роль: он готовил статьи и обзоры по грамматической терминологии. Среди них такие сложные заметки, как Подлежащее, Предлог, Предложение, Предложный падеж, Родительный падеж, Союз, Страдательный залог, Субъект, Существительное имя, Управление, Части предложения и части речи, Частицы и др. В этих ёмких, порой совсем небольших материалах, написанных Д. Н. Кудрявским в русле классической индоевропеистики, видны были недюжинная сила его лингвистического таланта и отличные знания древних языков. По сути дела многие статьи Д. Н. Кудрявского для этого издания представляли собой мини-исследования традиции того или иного языковедческого явления, истории его бытования в разные эпохи и эволюции в процессе исторического развития. Такова, например, исключительная по содержательной ценности и богатству языкового материала статья «Предложный падеж» [Кудрявский 1898: 14-15]:

Предложный падеж  — русское название древнего местного падежа, данное ему потому, что он употребляется теперь только в соединении с предлогами (в, на, о, по, при). Местный падеж в индоевропейских языках в единств. числе образуется двумя способами: 1) в смысле местного падежа употребляется чистая основа, оканчивающаяся на некоторые согласные и на -i и -u (напр., скр. murdhni — «на голове», греч. αἰέν — «всегда»); неопределенное накл. на -μεν, как δόμεν — «дать», ἔμμεν — «быть», представляет также местный падеж; скр. antár «внутри», лат. inter «между», греч. νυκτωρ «ночью», лат. dius «днем» (noctu diusque — «ночью и днем») — все это остатки того же образования местного падежа. 2) Все основы могут образовывать местн. пад. с суффиксом -i: οἴκοι «дома», Ἰσθμοῖ «на Истме», ἀμαχεί «без битвы», лат. domi (из *domei) «дома», Romae (древн. Romai) «в Риме», церк.-слав. руцѣ — «в руке» (ѣ из -ai), греч. πόλει «в городе», скр. sunávi «в сыне», ποιμένι «в пастухе, пастуху», Carthagine «в Карфагене» и др. Во множественном числе местный падеж имеет три суффикса: -s, -su, -si; остатки их находят во всех индоевроп. языках, что указывает на их индоевропейскую древность. Таковы, например, греч. λύκοις, Ἀδήνησι «в Афинах», санскр. ávisu, «в овцах». Церк.-сл. окончание -хъ соответствует санскр. -su. В двойств. числе местн. падеж в санскр. и церк.-слав. языках совпадает с родит. пад. и имеет, по-видимому, родственные окончания: скр. -os, церк.-слав. -оu (вероятно, из -ous или -eus). Греческий язык гомеровский имеет окончание -ουν, аттический -οιν. Основное синтаксическое значение местного падежа можно определить так: в местном падеже ставится имя того, внутри или в пределах чего совершается действие, выражаемое сказуемым. Таким образом, местный падеж обозначает место, где совершается действие, и время, когда оно происходит. В церк.-сл. и древнерусском яз. местн. падеж употребляется еще без предлогов в этом первоначальном значении; напр. церк.-слав. семь мѣстѣ — «в этом месте», да не будетъ бѣгство ваше зимѣ — «зимой»; др.-рус. Киевѣ — «въ Кiевѣ», Новгородѣ — «въ Новгородѣ». В других языках (кроме санскр. и зендского) местн. падеж обыкновенно по форме совпадает с другими падежами, так что иногда трудно определить, имеем ли мы дело с местным или с каким-либо иным падежом. Так, в греч. яз. местн. падеж совпал с дательным и творительным, причем формы местн. пад. и дат. падежа употребляются совершенно одинаково; напр.: αἰθέρι (местн. п.) ναίων — «живущий в эфире», Αἰγήπτῳ (дат. п.) — «в Египте». В латинск. яз. местн. пад. совпал с ablativ’ом и творительным; напр., intempesta noctu — «в ненастную ночь».

Самым известным лингвистическим трудом ученого, не потерявшим своей научно-педагогической ценности, стал учебник «Введение в языкознание» [Кудрявский 1912], изданный дважды и получивший широкую известность уже в его время. Эту книгу автор посвятил своей жене Александре Алексеевне Шалиной (Кудрявской).

Отечественная наука рубежа XIX–XX столетий находилась на перекрестке традиций, негласно «соревновавшихся» одна с другой: неограмматические тенденции в языке с их интересом к структуре современного речеповедения уже наступали на пятки Фортунатовской школе с её крепкими историческими корнями, индоевропеистикой, публикациями памятников письменности и т. д. Но и в Московской лингвистической школе этот переход чувствовали передовые умы науки, обратившиеся в 1910-х гг. к анализу интонации и грамматики (А. М. Пешковский), изучению системы синтаксических явлений и введению систематического курса современного русского литературного языка (А. А. Шахматов). Правда, актуального новым потребностям времени введения в такой курс практически не было за исключением книги профессора В. К. Поржезинского «Введение в языковедение», выдержавшей с 1907 по 1916 гг. четыре издания и написанной, хотя и оригинально, но под сильным влиянием «научных идеалов» учителя – академика Ф. Ф. Фортунатова. В ней были обозначены ключевые разделы курса: предмет языкознания; сведения из истории данной науки (в 4-м издании с замечательными портретами лингвистов); отдельная глава была посвящена генеалогической классификации языков с приложением карт и пособий; после неё шел раздел о неиндоевропейских языках; потом автор описывал физиологию звуков речи, немного говорил об ударении и «психических ассоциациях»; он подошел к проблемам «отдельных слов языка», «формы в языке» и «формальных классов слов» и здесь же дал обзор морфологической классификации языков. Отдельную главу В. К. Поржезинский посвятил словосочетанию и предложению; сказал также об изменениях «фактов языка» – о значениях слов в бодуэновском ключе, об утратах слов и возникновении новых лексем, о «распадении языка на наречия». Наконец, завершил книгу актуальным в то время вопросом о происхождении языка и об искусственных языках [Поржезинский 1916]. Последние главы – самые интересные в том смысле, что ученый нащупал новые тенденции в развитии лингвистической науки и дал конкретный разбор этих явлений живой речи (например, заимствований и др.).

Учебник Д. Н. Кудрявского менее традиционен. Он не являлся непосредственным воспитанником Ф. Ф. Фортунатова, как В. К. Поржезинский, и принадлежал к другой ветви отечественного языкознания, хотя, безусловно, взращивался в период расцвета компаративистики. Поэтому в «Предисловии» автор обозначил главную идею своего труда так: «Не гонясь за подробностями и ограничивая историю языкознания лишь самым необходимым, в своем изложении я старался представить по возможности цельный и связный облик современного (курсив наш. – О. Н.) языкознания» [Кудрявский 1912: V]. Обратим внимание, что в заглавии книги и далее в тексте он употребил привычный нам термин языкознание в противоположность В. К. Поржезинскому, использовавшему понятие фортунатовской школы языковедение. Свой курс он назвал «лингвистической пропедевтикой», то есть подготовкой для освоения сравнительно-исторической грамматики индоевропейских языков. В то же время Д. Н. Кудрявский считал, что «самые общие вопросы языкознания имеют и общеобразовательное значение» [там же: 1]. Педагогическая сторона проблемы для автора очень важна: «Чем глубже преподаватель будет вдумываться в явления языка, тем яснее будет видеть и понимать систему (курсив наш. – О. Н.) движущих язык сил, тем плодотворнее будет его педагогическая деятельность» [там же: 7]. Д. Н. Кудрявский обратил внимание и на ещё одну сторону предмета – общую, философскую –  «орудие мысли», обобщение опыта прошлого.

Отсюда понятно, что основной «крен» в учебнике идет в сторону описательной, а не исторической стороны языка, и логики его процессов, которые можно объяснить с синхронической точки зрения.

Разнится с В. К. Поржезинским и определение главного термина данной дисциплины – языка. Если у того под ним понималась «совокупность таких знаков наших мыслей и чувств, которые доступны внешнему восприятию и которые мы можем обнаруживать, воспроизводить по нашей воле» [Поржезинский 1916: 7], то у Д. Н. Кудрявского это понятие объединяет несколько значений: язык отдельного человека, писателя; язык народа; человеческий язык вообще; язык жестов [Кудрявский 1912: 12–13]. Если у В. К. Поржезинского в начале работы опять идет традиционное для компаративистики размышление о границах «общей лингвистики» и филологии [Поржезинский 1916: 9], а основным методом является сравнительный [там же: 11], то Д. Н. Кудрявский утверждал иные приоритеты: преодолевал предрассудки старой школы, одним из которых было объяснение явлений языка логикой. Здесь интересны некоторые тезисы ученого. Приведем их:

Прежде всего нужно обратить внимание на то, что язык звуками выражает наши мысли, а логика рассматривает форму мысли независимо от ее звукового выражения. Правда, наши мысли всегда по необходимости облекаются в форму слова, но на эту форму логика смотрит как на неизбежное зло, и ею вовсе не занимается. Сказать ли “трава зеленеет” или “трава имеет зеленый цвет”, или “трава – зелена”, – для логики в этих трех предложениях нет никакой разницы: все они одинаково соединяют представление “травы” с представлением “зеленого цвета”. Но наука о языке к этому относится совершенно иначе. То, что для логики – безразлично, то для языкознания – крайне важно. Если логика в этих трех предложениях находит только одно суждение, то языкознание не может их отождествлять, именно потому, что словесная форма их различна» [Кудрявский 1912: 22].

Иначе говоря, автор подчеркивал, что формальная сторона мысли, которой интересуется логика, есть и в языке, но логическая форма мысли не совпадает с языковой.

Здесь впервые так четко именно с методологической точки зрения разводятся термины язык и речь, слово и понятие, предложение и суждение [Кудрявский 1912: 22 и далее]. Вот как он об этом писал: «Напр<имер>, суждение “дождь бывает при западном ветре” может быть выражено и двумя предложениями “дождь бывает тогда, когда ветер дует с запада”. Некоторые виды суждений даже трудно выразить одним предложением: таковы суждения гипотетические, или условные и разделительные. Гипотетические суждения обыкновенно выражаются условными периодами, следовательно, соединением двух предложений – главного и придаточного условного» [там же: 24]. Такая же ситуация непонимания или отождествления частей предложения и элементов суждения сохранялась в высшей школе тех лет, в её традициях велось и преподавание русского языка в гимназиях. Автор категорически выступает против этого подхода: «…даже грамматическое подлежащее и грамматическое сказуемое далеко не всегда соответствуют логическому субъекту и предикату. Так[,] например, в суждении “топором рубят” с логической точки зрения субъектом служит понятие “топор”, несмотря на то, что грамматически это – дополнение, выраженное творительным падежом. С грамматической же точки зрения в этом предложении вовсе нет подлежащего» [там же: 25].

Важный вывод Д. Н. Кудрявского в данной части заключался в том, что «логика не может объяснить природу языка» [там же: 25–26]. «Логика для всех людей только одна, – писал ученый, – а языков – множество, и каждый из них имеет свою грамматику; следовательно, если бы логика могла объяснить явления языка, то такой язык мог бы быть только один» [там же: 26].

Еще один тезис в начальной части «Введения в языкознание» обращает на себя внимание потому, что он как бы расшифровывает код языка, его движущие силы: «Язык не представляет из себя чего-либо неподвижного, данного, неизменного; он есть непрерывная деятельность, и с прекращением этой деятельности прекращается и существование языка» [там же: 27]. Между тем, по мнению лингвиста, существует и такая опасность: «Чтобы остановить свое внимание на каком-нибудь явлении языка, мы естественно вырываем его из живой речи и так или иначе его закрепляем. Мы не замечаем при этом, что такое закрепление живого факта равносильно его умерщвлению. Мы рассматриваем таким образом уже не живое явление, а мертвый препарат, принимая его за явление языка» [там же: 27-28].

Выступая прежде всего за изучение социальной природы языка в его естественном, некодифицированном выражении, Д. Н. Кудрявский поднимал очень важную проблему культурогенеза языка как явления общественной жизни, что компаративистами XIX века практически не принималось во внимание. Показательна его фраза в этой связи: «Только постоянное нарушение живой речью устанавливаемых правил напоминает нам о том, что язык живет, что он не может мириться с теми рамками, которые искусственно хотят ему навязать: изучение языка никогда не может поспеть за его движением и только для мертвых языков могут быть установлены твердые грамматические правила» [там же: 28]. Говоря о социальности современного языка и речевого выражения в целом, Д. Н. Кудрявский выделял как одну из важнейших задач изучение коммуникативных возможностей языка. Именно в этой ипостаси его научного творчества он наиболее выразителен, а значит, интересен для лингвиста. Ученый снова подчеркивал: «Непрерывная деятельность, лежащая в основе языка, есть деятельность общественная: говорящий предполагает слушающего, облекающий свои мысли в форму слова предполагает другого, который умеет толковать словесную форму, понимать смысл речи. Обе эти стороны языка стоят во взаимной зависимости друг от друга» [там же].

Продолжение следует...

Текущий рейтинг: