Проверка слова:  

 

Журнал «Грамоты.ру»

 

К 200-летию со дня рождения Даля. Часть 2

12.11.2001

Ю. М. Костинский

Часть 1

В 1859 году Даль вышел на пенсию (точнее, на 2/3 пенсии) и перебрался в Москву. Четверть века он копил, “откладывал все остатки и заработки”, чтобы можно было заняться исключительно словарем.
В. И. Даль сумел завершить главное дело своей жизни — составил Словарь — Толковый словарь живого великорусского языка.
Трудно переоценить значение словарей (толковых, энциклопедических, двуязычных, терминологических, синонимических, фразеологических, этимологических и др.) для человеческой культуры. Словарь, по образному выражению В. Порудоминского, биографа Даля, — это “волшебный сундук, в который можно уложить сокровище и, бессчетно умножив с помощью печатных станков, отдать людям. Каждый может стать владельцем золотой горы, перекованной в книгу”.
Но первый такой “волшебный сундук”, без которого все печатные станки стоят недвижимы, — надо было создать. Ему предназначалось стать вместилищем русской народной речи.
Какие исторические причины, какие, пользуясь сегодняшним клише, объективные факторы благоприятствовали Далеву делу?
Победа в Отечественной войне 1812 года пробудила в российском обществе интерес к собственной истории, литературе, к языку народа-победителя. Будущий член революционного “Союза благоденствия” Федор Глинка писал в ту пору: “Имя Отечества нашего сияет славою немерцающею, а язык его безмолвствует!.. Мы русские, а говорим не по-русски!..” Ему вторил Вильгельм Кюхельбекер: “Из слова русского, богатого и мощного, силятся извлечь небольшой, благопристойный, приторный, искусственно тощий, приспособленный для немногих язык”. Молодой Пушкин, уже написавший “Руслана и Людмилу”, призывал: “Есть у нас свой язык; смелее! — обычаи, история, песни, сказки и проч.”, а когда в 1832 году встретился с Далем, надоумил Владимира Ивановича собранные запасы объединить в словарь.
Даль остро чувствовал отрыв книжно-письменного языка своего времени от народной речевой стихии. Это чувство в нем соединилось с долгом, с собственным влечением и определило его жизненный путь.
Нет, не о влечении — о страсти надо говорить. Только страсть как “субъективный фактор” могла вызвать к жизни такой гигантский словарь. Очень верно сказал об этом лингвист А. Сухотин: “Отношение Даля к языку было активное. Не будь у Даля этой любви, этой страсти к языку, этого творческого проникновения в самую сущность его, он никогда бы не выполнил своего великого труда... Есть что-то трогательное в этом затерянном среди 200 тысяч слов, 30 тысяч пословиц крике человеческой души: “Разве помру, а то кончу словарь свой” (пример на слово “разве”)”.
Даль отметает фатальный взгляд на развитие языка: нам, дескать, “вовсе нечего заботиться о родном слове своем: оно-де выработается в свое время, как ему суждено”. Неверно! — считает он, — литературный язык надо развивать, совершенствовать, сознательно строить. “Если мы станем вводить пригодные русские слова исподволь, у места, где они ясны по самому смыслу, то нас не только поймут, но станут даже у нас перенимать”.
Что же это за “пригодные русские слова”, способные обогатить литературный язык? Это народные слова, “ими должно дорожить, искать их и вводить снова в письмо, чтобы пошлое и слабое заменить свежим, ясным, живым и сильным... Язык не пойдет в ногу с образованием, не будет отвечать современным потребностям, если не дадут ему выработаться из своего сока и корня, перебродить на своих дрожжах”.
Демократическая идея — идея народности и национальной самобытности — стала определяющей, путеводной для дворянина и “выходца” Даля. Противопоставляя народное (“простонародное”) — “образованному” и национальное — “иноземному”, Даль видел свою задачу не в сталкивании этих начал, а в том, чтобы вывести народное, в его широком — социальном и культурном — понимании, из “тени”, из безвестности, из несправедливого забвения.
Даль не избежал крайностей: поначалу реформа литературного языка на базе народного мыслилась им как радикальная. Он готов был предпочесть многие диалектные формы книжно-письменным, литературным. Однако это не вызвало сочувствия у русских литераторов. В. А. Жуковский (в 1837 году, в Уральске) возразил Далю, что краткость и выразительность предложенной диалектной фразы (сравнительно с литературной) не может перевесить ее непонятность. Эти же фразы сопоставил в одной из статей (1842 г.) В. Г. Белинский: “Казак Луганский утверждает, что не должно говорить так: “Казак оседлал лошадь свою как можно поспешнее, посадил товарища своего, у которого не было коня, к себе на круп и следовал за неприятелем, имея его постоянно в виду, чтоб при благоприятных обстоятельствах на него кинуться”, а должно вместо того говорить: “Казак седлал уторопь, посадил бесконного товарища на забедры, следил неприятеля в назерку, чтоб при спопутности на него ударить”. Воля его казацкой удали, а мы, люди письменные, равно не понимаем ни уторопи, ни назерки, ни забедр, ни спопутности”.
Темпераментный, целеустремленный языковый политик, каким был В. И. Даль (а не просто добродушный собиратель), вынужден был, хотя и не сразу, признать справедливость писательской критики, осуждения общественностью его крайнего пуризма, радикального реформаторства. В дальнейшем высказывания Даля становятся более взвешенными, и он предпочитает говорить, как важно знать народный язык, его “драгоценную руду” — говоры, которые открывают нам “происхождение и средство поколений” и “много способствуют уразумению и обогащению языка”. И писателям, использующим просторечные и областные слова, он дает благоразумный совет: “Изучать нам надо народный язык, спознаться через него с духом родного слова, и принимать или перенимать с толком и чувством, с расстановкой”.
В “Напутном слове” к своему "Словарю" В. И. Даль говорит: “...слова, речи и обороты всех концов Великой Руси, для изучения живого языка, должны войти в словарь, но не для безусловного включения их в письменную речь, а для изучения, для знания и обсуждения их, для изучения самого духа языка и усвоения его себе, для выработки из него постепенно своего, образованного языка. Читатель, а тем паче писатель, сами разберут, что и в каком случае можно принять и включить в образованный язык”.
Даль был человеком глубоко нравственным. В письме к издателю А. И. Кошелеву (1856 г.) он призывал “принимать образованность и просвещение в добром направлении его, а не в дурном — (можно быть умным и ученым негодяем)... принимать его не бессознательно, а применяя и приурочивая к своей почве...”. Даль был провидцем, он предостерегал, что цивилизация без нравственности приведет народы к пропасти. Он писал, что “для доброго, полезного приложения изобретений... [и называл нож, топор, порох, пар, грамоту, а мы бы добавили танки, ракеты, атомную энергию в виде бомб и АЭС]... нужно быть приуготовленным, приспособленным... нужно понять опасность обращения с таким товаром и не только умом и сердцем желать добра, но и не заблуждаться насчет последствий...”.
Даль в свое время подвергся резкой критике со стороны прогрессивно мыслящих публицистов за то, что он не разделял всеобщей эйфории по поводу распространения грамотности (“...грамота не есть просвещение, а относится к одному внешнему образованию...”). Некоторые высказывания Даля в той дискуссии были категоричны, неточны (грамота как бы становилась “виноватой”: “грамота вытесняет совесть... совесть заменяется грамотой”). Но в наш век — век Хиросимы и Нагасаки, век Чернобыля — мы осознаем глубокую правоту Даля: цивилизация, оставившая “на задворках” нравственность, крайне опасна.
Таким средством “приурочить” образование и просвещение к родной почве, срастить их с духом, бытом и жизнью нации Даль считал народный язык. В нем видел он важную часть “воспитания внутреннего”, “нравственного образования”.
Иностранные слова, заимствования, “чужесловы” для народной идеи, для нравственного воспитания, по Далю, не годятся (“сознавая весь вред и все зло от наводнения и искажения языка чужими речениями, всяк должен противиться этому по своим силам”). И всю жизнь он вел с ними активную борьбу, нередко впадая в крайности.
Далю были не по душе “прыткие набиратели и усвоители всех языков запада”, но тем не менее “чужесловы” он из языка и словаря не исключал: “Мы не гоним общей анафемой все иностранные слова их русского языка, мы больше стоим за русский склад и оборот речи... От исключения из словаря чужих слов, их в обиходе конечно не убудет; а помещение их, с удачным переводом, могло бы иногда пробудить чувство, вкус и любовь к чистоте языка”. (В “Толковом словаре” — немалое количество заимствований: только тех, которые сопровождаются указанием на язык-источник, — 1420; подавляющее же большинство усвоенных “чужесловов” ссылок на источник не имеет).
Идея “удачного перевода”, обязательного национального соответствия заимствованию “пульсировала” в Дале постоянно. Он с повышенной чувствительностью — в серьезной или шутливой форме — реагировал на присутствие иностранных слов в литературном тексте. Однажды не без ехидства и удовольствия он заметил славянофилу И. С. Аксакову, прочитавшему ему подготовленную к печати свою статью: “При всем своем презрении к Европе, дорогой Иван Сергеевич, вы употребляете в своих произведениях чрезмерное количество иностранных слов”.
Порой Даль терял чувство реальности, “преследуя” прочно укоренившиеся в русском языке заимствования. В 1868 году он стал горячо попрекать историка М. П. Погодина за употребление таких слов, как феодальный, аристократия, эпоха, система, форма, характер, пропаганда, сцена. Погодин закончил полемику словами: “Наш спор становится смешным”. Действительно, еще полвека назад отбушевали споры по поводу использования иностранных слов. Их “тотальное” исключение из русского языка, за которое ратовал адмирал Шишков, было квалифицировано (Пушкиным, Белинским, Бестужевым-Марлинским, другими писателями) как несостоятельное. И читатели предпочитали карамзинистов шишковистам.
Даль, хотя и отмежевывался от некоторых “ошибочных убеждений шишковских времен”, (“Напутное слово”), отдал дань “шишковизму”. В своем словаре он “обезвреживает” иностранные слова с помощью реально существующих просторечных, областных или придуманных им самим слов. Даль немного “хитрил” и “прятал” изобретенные им слова среди народных. Это обнаружилось. И автору пришлось выслушать немало упреков по поводу помещенных в словарь “слов вымышленных или, по крайней мере, весьма сомнительного свойства”. По данным А. С. Боровко, сочиненных Далем русских эквивалентов — не более 245. Среди них: небозем, глазоем (горизонт), мироколица, колоземица (атмосфера), ловкосилие (гимнастика), живуля, живыш, самодвига (автомат), насыл, насылкла (адрес), самоистина (аксиома), соглас (гармония), самотность (эгоизм), носопрятка (кашне), носохватка (пенсне), пичужить (любезничать), грязевики (галоши). Даль оправдывался: они занимают в словаре скромное место, “в красной строке или в числе объясняемых слов, сочиненных мною слов нет”. Кроме того, некоторые из приписываемых Далю слов есть в говорах, он их только употребил в новом значении: “Если я, например, предложил вместо автомат более понятное русскому слово живуля, то оно не выдумано мною, хотя и не употреблялось в сем значении; оно есть, например, в загадке: Сидит живая живулечка на живом стулечке, теребит живое мясцо (младенец сосет грудь)”.
Сам Даль предостерегал против неумелого конструирования новых слов и неоправданного переноса значений: “...где только, в применении малоизвестного слова, видна натяжка, а тем более во вновь образованном погрешность против духа языка, там оно глядит рожном”, и где новое образование “противно духу языка или самому смыслу, там язык наш упорно от сего отказывается, а будучи изнасилован, дает слова тяжелые, противные слуху и чувству, без всякой силы и значенья”.
Сам Даль верил в собственные неологизмы и предложенные им новые значения (например, настаивал на том, что обыденный должно значить “суточный”, “однодневный”, литературный же язык распорядился по-другому).
Даль (как и последующие реформаторы) был, конечно, прав, что огромные словообразовательные и другие ресурсы русского языка вполне оставляют надежду на нескончаемое словотворчество — “в духе языка”. Да и некоторые придуманные Далем слова (несправедливо все им сочиненное отвергнуто) способны конкурировать с заимствованиями в иносказательном, экспрессивно-художественном контексте: например, пустогруз (балласт), самоистина (аксиома), душистость (аромат), царь-жила (аорта), беложилье (нервы), художник-строитель (архитектор), безыменник (аноним), бьючий колодец (артезианский колодец). Да и вот молодой поэт, чье языковое воспитание вполне книжное, пишет в фальшиво-бравурный предвоенный год: “Вот подойди, губами тронь — И станет трудный “горизонт” Таким понятным — “глазоем”. Так Даль сказал. И много тут Спокойной мудрости” (Павел Коган).
Но и заимствования, и придуманные к ним “тождесловы” составляют очень незначительную часть Толкового словаря, главное же его богатство — язык народа, просторечные и областные слова “всея Руси”.
Даль начинал, разумеется, не на пустом месте. В своей работе он использовал предшествующие лексикографические труды, и прежде всего “Словарь Академии Российской” (вышел двумя изданиями в 1789–1794 и 1806–1822 годы), “Словарь церковнославянского и русского языка” (1847 г.) и “Опыт областного великорусского слова” (1852 г.). Из этих словарей и разных малых словариков и списков он включил в свой Толковый словарь 120 тысяч слов и прибавил 80 тысяч собранных им самим. К своей части Даль сделал существенное замечание: “Не воображайте однако, чтобы прибавка эта состояла вся из слов коренных или неслыханных доселе областных выражений; напротив, девять десятых из них простые, обиходные слова, не попавшие только доселе в наши словари именно по простоте, по безвычурности и обиходности своей...”. Из чего вытекает, что удельный вес противоречия в Словаре очень высок (традиционно он исследователями значительно “занижается” сравнительно с диалектизмами).
Итого в словаре Даля 200 тысяч слов: книжно-письменных, просторечных, диалектных, профессиональных, “чужесловов” и “тождесловов” к ним. Среди литературных слов — немало церковнославянизмов (по свидетельству П. И. Мельникова-Печерского, Даль усердно изучал русские летописи, отыскивая в них старинные слова и толкования к ним). Кроме того, словарь богат фразеологическим материалом — здесь тысячи устойчивых оборотов речи.
Исключительно ценный в словаре — терминологический фонд: слова, связанные с крестьянским бытом, с ремеслами, промыслами, народной медициной, флорой и фауной. Разбросанный по разным изданиям этот материал он свел воедино. Даля по праву называют замечательным, никем не превзойденным знатоком языка и быта русского крестьянства, его склада ума и характера, его творчества, фольклора. Превосходно знал Даль и городской быт, среду мещан. Толковый словарь — это в большой мере и этнографическая энциклопедия, неоценимый источник сведений о народной психологии и быте России XIX века. Даль равно хорошо знал и свадебные обряды, и детали парусного оснащения судов, и конскую масть (приводит до 50 названий), и рыбную снасть. Словарь Даля по своей сути вполне мог бы иметь и другое название: “Язык и народ”, “Язык и жизнь народа”, “Лексико-этнографический словарь”.
Собрав огромный языковой материал, Даль стал размышлять, как его расположить в Словаре. Привычный азбучный порядок был им отвергнут: “Самые близкие и сродные речения, при законном изменении своем на второй и третьей букве, разносятся далеко врозь и томятся тут и там в одиночестве; всякая живая связь речи разорвана и утрачена...”. Действительно, родственные слова, к примеру звать и зов будут разделены словами звенеть, звезда, зверь, здоровье, зебра, зелье, земля, зерно, зерцало и еще десятками и десятками других, между мука и мучной станут мулат, мультипликатор (астрономический прибор), мундир, муха и проч. Нет, это не годится! Алфавитный словарь крайне растянут и утомителен, это не зеркало живого языка с его разнообразными, богатыми связями, а справочник. “Мертвый список слов не помощь и утеха”.
Даля не устраивает и корнесловный способ группировки материала, когда объединяются однокоренные слова, часто совершенно разные по смыслу (так был составлен “Словарь Академии Российской”) группу “ведет” общий корень или более или менее произвольно устанавливаемое слово. Даль пишет: “...не только брать, бранье, бирка и бирюлька войдут в одну общую статью, но тут же будет и беремя, и собирать, выбирать, перебор, разборчивый, отборный...”. И составитель словаря не на шутку встревожен: “...в каждую статью, под общий корень, войдет чуть ли не вся азбука... Второй способ, корнесловный, очень труден на деле, потому что знание корней образует уже по себе целую науку и требует изучения всех сродных языков, не исключая и отживших...”.
Даль выбирает “семейный”, или гнездовой, порядок расположения слов, чтобы легче можно было постигать “утраченный нами дух языка”. Он берет термины из любимой им природы: слова — “птенцы”, и он помещает в “гнездо”, все “одногнездки” — в одно “гнездо”, слова он располагает “целыми купами”, как деревья в роще, производные слова — “отростки”. С “натуральным” взглядом на язык переплетается антропоморфический: в словах Даль видит “очевидную семейную связь и близкое родство”, в слове “не менее жизни, как и в самом человеке...”.
Словарные статьи, построенные по гнездовому способу и “возглавляемые” именем или глаголом, располагаются, естественно, в алфавитном порядке. Далю, однако, пришлось пожертвовать некоторыми “родственниками”: в словарную статью не включаются приставочные образования (давать, к примеру, в одной статье, выдавать — в другой). Даль нарушил свой принцип группировки вынужденно: словарная статья — благодаря колоссальной продуктивности префиксального словопроизводства в русском языке (“наплодили такое обильное потомство”) — разрастается колоссально.
Гнездовой способ (с оговоркой для приставочных образований) позволил автору дать впечатляющую картину смысловых и словообразовательных связей в русском языке.
Даль, разводя слова по “гнездам”, допустил ряд оплошностей, на что указали критики. Так, он в одно гнездо поместил простой и простор, тлеть и тло и в разные гнезда — дикий и дичь, знак и значок, круг и кружок. Впрочем, сам он в “Напутном слове” призывал указывать ему на ошибки, помогать совершенствовать "Словарь".
Даль назвал его толковым не потому, что он мог получиться бестолковым, а потому, что в нем растолковываются слова (так он шутил, а на титульном листе 1 тома дал строгое объяснение). Толкование у Даля включает три момента: определение понятия, синонимы к слову и сведения о предмете, часто весьма подробные. Даль избегал развернутых определений, полагая, что они ведут “длинной дорогой” к пониманию слова: “При объяснении и толковании слова вообще избегались сухие, бесплодные определения, порождения школярства, потеха зазнавшейся учености, не придающая делу никакого смысла, а, напротив, отрешающая от него высокопарной отвлеченностью”. Даль предпочитает объяснять одно слово другим, “тем паче десятком других”. Порой выстраивается целый ряд синонимов, “тождесловов”. В каждом из них есть свой, отличный оттенок значения, но их большое число помогает читателю составить верное представление о предмете. Получается еще одна “семья” — на этот раз смысловая. За синонимами следуют иллюстрации употребления слова — пословицы, поговорки, краткие авторские речения, реже — строки из народных песен, из летописей. “Примеров книжных у меня почти нет”, — признавался Даль в ответ на упреки, что он пренебрегает авторитетными литературными источниками, но объяснял это тем, что у него “не достало времени рыться за ними и отыскивать их”. И соглашался, что это недостаток словаря.
Небезупречным признается и толкование слов у Даля через синонимику. Полнота раскрытия значений слова здесь оказывается случайной: отдельные присущие слову значения остаются нераскрытыми, не разграничиваются четко значения и оттенки значений, порой известное слово “переводится” на диалект, т.е. выстраиваются рядом синонимы из говоров, это расширяет палитру средств выражения в национальном языке, но не способствует раскрытию значения толкуемого слова. Порой в толкование входит и придуманное Далем слово (например, к слову вода: “...испарения водные... наполняют мироколицу, в виде облаков, тумана, росы, дождя, снега и пр.”. В другом месте Даль вводит в толкование слово стояло, не делая оговорки, что оно придумано). “...неразграничение объективно существующего и субъективно желаемого — едва ли не главный недостаток словаря”, — считает А. Сухотин.
Можно сказать, что богатство в словаре получило явное предпочтение перед строгостью. Очевидно, совместить и то и другое одному человеку было невозможно при объеме словаря в 200 тысяч слов, а, кроме того, Даль был прежде всего писателем, любящим слово, а не языковедом, знающим тонкости грамматической теории, все “закоулки” лексикологии. Да и порой Даль сознательно или вынужденно шел на какие-то издержки. Так, он не считал нужным и по-настоящему полезным приводить грамматические указания: собранный им материал был шире формальной грамматики, не укладывался в ее правила.
Даль с пониманием, без обиды, хотя и огорчаясь, реагировал на критические замечания. Он писал академику Я. К. Гроту, с наибольшей тщательностью отрецензировавшему его словарь: "Рад, рад, что много занимались мною или “Словарем”. Вы находите свой разбор строгим — но взгляд мой на это дело одинаков с вашим: легонький разбор показал бы небрежение к труду, а правда равно бреет в обе стороны...".
Вот еще один пример солидарности радетелей русской словесности, преданности общему делу. При подготовке словаря к печати Даль с благодарностью принимает “подсказки” Н. И. Греча, писателя, журналиста, автора “Практической русской грамматики” (1827): “Заметки этого заслуженного уставщика грамоты были мне крайне полезны, охранив меня от многих промахов...”. “Правочные листы” курсировали между Москвой и Петербургом. Даль совестился затруднять 75-летнего человека таким нескончаемым трудом, а тот отвечал: “Дайте мне умереть за этой работой!”
Но было бы неверно и несправедливо видеть в Дале только практика-собирателя и самоучку-филолога. Его обширные знания в области языка явно “возвышаются” над его ошибками, частными промахами. В предисловии к Толковому словарю (издание 1955 г.) А. М. Бабкин писал: “...обстоятельный и серьезный разбор, которому подверг В. И. Даль выпущенный Академией наук “Опыт областного словаря”, целый ряд критических замечаний, попутно высказанных им по поводу русской грамматики, русского правописания и особенно диалектологические суждения В. И. Даля показывают, что по своему научному кругозору и уровню, во всяком случае в области лексикографии и диалектологии, он был не ниже многих признанных ученых, его современников. Мнение В. И. Даля о новом издании русского словаря, который проектировала Академия наук в 1854 году, показывает широту его лексикографических представлений наряду с их практичностью”.
Даль собирал слова, ему их присылали, но составлял словарь он сам, в одиночку. И в одиночку правил гранки, держал 14 корректур, 14 раз скрупулезно, внимательнейшим образом перечитал 2485 больших страниц сплошного текста. И объяснял причины медленного выхода словаря: “...правка такой книги, как словарь, тяжела и мешкотна, тем более для одной пары старых глаз... но, что зависит от составителя, то конечно одна только смерть или болезненное одряхление его могли бы остановить начатое”.
Не остановили. Когда он кончил словарь (издан в 1863–1866 гг.), похвастался, с усмешкой: “Меня теперь шестом не достанешь!” Тогда же академик М. П. Погодин выступил с заявлением, которое взволновало современников: “Словарь Даля кончен. Теперь русская Академия без Даля немыслима. Но вакантных мест ординарного академика нет. Предлагаю: всем нам, академикам, бросить жребий, кому выйти из Академии вон, и упразднившееся место предоставить Далю. Выбывший займет первую, какая откроется, вакансию”.
Выйти из Академии наук никому не хотелось, но это и не понадобилось: Даль, оказывается, не мог стать ее действительным членом по той важной причине, что жил не в Петербурге, где она располагалась, а в Москве. Даля избрали почетным членом Российской Академии наук и от ее имени присудили Ломоносовскую премию. Рецензент словаря академик Я. К. Грот писал. “Можно с уверенностью сказать, что никакой другой труд не был бы приветствован самим Ломоносовым с такою задушевной радостью, как именно словарь, поставивший себе задачей обнять все неисчерпаемое богатство родного языка и содействовать чистоте его”.
Русское Географическое общество наградило Даля золотой медалью, Дерптский университет удостоил автора Толкового словаря, своего бывшего питомца, премией, Общество любителей российской словесности избрало его своим почетным членом.
Едва завершив словарь, Даль приступил к подготовке его второго издания, которое он собирался дополнить новыми материалами, внести поправки (“Эту работу я без устали продолжаю”). Появление словаря вызвало новый поток лестных слов его автору. Для второго издания Даль успел сделать около пяти тысяч поправок и дополнений, включил в словарь свыше полутора тысяч “подошедших” слов.
22 сентября (4 октября по н. ст.) 1872 г. Владимир Иванович Даль умер.
Второе издание словаря, исправленное и дополненное, вышло в 1880–1882 годы. Третье издание готовил к печати известный лингвист И. А. Бодуэн де Куртенэ. Оно весьма отличалось от второго, о нем говорили — “Бодуэновское издание”, “Бодуэновский словарь Даля” и даже “Бодуэновский Даль”. Редактор стал “соавтором” составителя не случайно: объем словаря в 3-м и 4-м стереотипном издании (1903–1909 и 1912–1914 гг.) увеличился — благодаря добавлению редактором многих новых слов, толкований, примеров — на 16 процентов (по подсчету самого Бодуэна де Куртенэ — даже на 20 процентов).
Бодуэн де Куртенэ сделал многое, чтобы облегчить пользование словарем, — производные слова разнес по своим алфавитным местам, но при этом, конечно, “разорил” гнезда. Для Даля же было главное не удобство пользования словарем, а компактное (“семейное”) гнездовое расположение материала. Редактор образовал новые гнезда, произвел перестановку внутри гнезд, изменил и дополнил грамматические пометы, глаголы, открывающие словарную статью, перевел из несовершенного в совершенный вид, значительно изменил Далево правописание, включил в словарь (безусловно, неоправданно) лексику политической полемики 1905–1906 годов, ввел и “неприличные” слова (Даль их тоже знал, но решил обойтись без них).
Редактор — замечательный лингвист — понимал, что эти многочисленные дополнения, уточнения, изменения все более отдаляют словарь от Даля. Все время пополнять словарь? Все время изменять? Но до каких пор? Почему можно включить в него слова “ближайших” 30–40 лет и не продолжить с “отдаленными”? Вопрос стоял так: превратить Словарь Даля лишь в материал, в источник для новых словарей или оставить как замечательный памятник русской словесности, лексикографический тезаурус? Но, может быть, не исправляя его, выпускать к нему все новые дополнительные тома? Нет, и это нецелесообразно: слишком непохожими они будут на Далевские, чем дальше, тем более непохожи. Бодуэн де Куртенэ поставил под сомнение свое столь обширное редактирование.
“Соперничая” с Далем, правя, “опровергая” его, Бодуэн де Куртенэ в то же время не скрывал своего восхищения гражданским, художническим, лексикографическим (при всех оговорках) подвигом Даля: “Составителя “Толкового словаря” можно упрекать в разных прегрешениях: в недостаточной научности, в дилетантстве, в нецелесообразном упорядочении материала, в необоснованных этимологических сопоставлениях, в крайнем, почти до смешного доходящем языковом пуризме, но нельзя не преклоняться перед громадностью труда, перед энтузиазмом собирателя, перед усидчивостью и добросовестностью в упорядочении материала, перед творческим проникновением в сущность языка. Даль был не ученый, не аналитик, а созерцатель, художник”.
Время распорядилось в пользу “одного Даля” со всеми его недочетами и неудобством для чтения, в пользу иллюстрации богатства языка, изобилия на его семантико-структурных полях. Бодуэновские издания (3-е и 4-е) больше не воспроизводились. 5-8 издания “Толкового словаря” Даля (1935, 1955, 1978–1982 гг., 1994) повторили 2-е издание, в которое, по сравнению с 1-ым, были внесены другими лицами лишь незначительные поправки.
Эхо
Далю не нравилось слово эхо тем, что оно не склоняется (должно быть, в ту пору еще “робели” его склонять). Даль поставил в ряд с греческим “чужесловом” 11 русских соответствий (отголосок, вторье, отгул, зык и др.). Но эхо все эти реальные и придуманные “тождесловы” все-таки оттеснило.
Эхо Далева "Словаря" и спустя 130 лет не ослабевает. Оно разлетелось сразу — в 60-е годы XIX в. по всей читающей России. Отклики были полны восхищения грандиозностью труда и благодарности автору. Они зазвучали на страницах печати, в аудиториях. Это была золотая пора для русской культуры: примерно в одно время вышли в свет “История России с древнейших времен” С. М. Соловьева, “Народные русские сказки” А. Н. Афанасьева, “Песни” П. В. Киреевского, “Былины” П. Н. Рыбникова, “Пословицы русского народа” и “Толковый словарь живого великорусского языка” В. И. Даля.
Академик Я. К. Грот тогда писал: “Словарь Даля — книга не только полезная и нужная, это — книга занимательная: всякий любитель отечественного слова может читать ее или хоть перелистывать с удовольствием. Сколько он найдет в ней знакомого, родного, любезного, и сколько нового, любопытного, назидательного! Сколько вынесет из каждого чтения сведений драгоценных и для житейского обихода, и для литературного дела”.
Сам Даль говорил о себе предельно скромно: он всего лишь выполнял работу “подносчика при постройке великолепных палат русского слова”. Что ж, верно, десятилетиями он был неутомимым подносчиком, но стал и строителем, и зодчим: величественное здание Словаря затмило “недоделки”.
Хорошие отзывы на “Толковый словарь” опубликовали И. И. Срезневский, П. И. Савваитов, А. А. Котляревский. Кроме специалистов, откликнулись писатели, учителя, журналисты. Вот некоторые из благодарных строк:
“Этот словарь нечто небывалое на святой Руси”.
“...Это подвиг изумительный — относительно его исполнителя, почти непонятный в наше мелкое время, это книга, как говорил Карамзин, “для всякого русского важная и необходимая”.
“В этой книге вырастает наше самосознание”.
“Внешней громадности этого Словаря соответствует внутренняя громадность материала, в нем помещенного”.
“Даль один сделал то, чего до сих пор не могли сделать у нас целые общества — ученые и даже переученые...”.
“Толковый словарь” Даля возбудил большой интерес в обществе к говорам русского языка, к народной речи.
Писательское эхо, зазвучавшее тогда, не умолкает. Это понятно: язык ведь орудие литератора, плоть его мыслей и чувств. От Пушкина, восхитившегося языком далевских сказок, до таких разных наших современников — русские писатели славят Даля.
И. С. Тургенев так отозвался на его смерть: “Он оставил за собой след: “Толковый словарь” — и мог сказать: “Exegi monumentum”.
Лев Толстой обратился к “Толковому словарю” в 70-е годы, остро ощущая разрыв между литературным языком и народной речью. Писатель скрупулезно изучает словарь, читает каждый том с начала до конца и с конца до начала, подбирает синонимы к литературным словам, определяет оттенки значений. Так же внимательно он штудирует “Пословицы русского народа”. Отсюда он черпает для своих произведений. Пословицы, собранные Далем, помогали писателю работать над образом Платона Каратаева. В текст романа “Война и мир” он включил 9 пословиц (а приготовил 70).
А. Н. Островский много лет собирал материалы для словаря народного языка (они позднее вошли в “Словарь русского языка”, составленный Вторым отделением Академии наук), сверялся и “спорил” с Далем.
Ф. М. Достоевский очень дорожил “подобранным” им в юности в Инженерном училище и введенным в литературу словом стушеваться, он подробно рассказывает об этом — “для какого-нибудь будущего Даля... будущий Даль меня поблагодарит”.
Чувство меры — “водитель” настоящего писателя. Истинный вкус, по замечательному определению Пушкина, “состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности”.
“Человек живет словами”, — говорил Н. С. Лесков, тонкий знаток народного языка. Рассказы и повести Лескова пронизаны образной речью, в них свежая выразительная лексика. Писатель был последователем и единомышленником Даля, но он предупреждал против неуместного и неумеренного употребления народных слов. Многое из того, говорил он, что было навязано литературе, что неорганично внедрилось в ее языковую ткань, “выплюнуто и высмеяно по заслугам”.
М. Е. Салтыков-Щедрин, А. П. Чехов, И. А. Бунин предостерегали против “списывания с Даля”.
М. Горький так прокомментировал совет К. Чуковского переводчикам — читать Даля: “Совет — опасный. Лексиконы Даля, Успенского, Лескова прекрасны, но представьте себе Виктора Гюго, переданного языком Лескова, Уайльда на языке Мельникова-Печерского, Анатоля Франса, изложенного по словарю Даля”. Горький говорил: “Познакомьтесь со словарем Даля... вслушивайтесь в живую речь”. Но тут же: “Не надо брать пример с Ремизова, который, видимо, пишет, держа перед собой раскрытым Далев словарь”.
“Выбор принадлежит писателю”, — не раз говорил Даль. Сам писатель должен определить свое отношение к языковому материалу. Безоглядное черпание из словарей неразумно. Чтение “Даля” не может заменить писателю, журналисту собственного опыта. Но оно в то же время развивает языковое чутье, обостряет его. Поэты с острым чувством языка — Хлебников, Есенин, Маяковский — замечательно “перекликались” с Далем (десятки их неологизмов словно выписаны из “Толкового словаря”).
Значение “Толкового словаря живого великорусского языка” для русской словесности емко и точно определил академик В. В. Виноградов: “Словарь Даля, стремясь направить литературный язык “в природную его колею, из которой он у нас соскочил, как паровоз с рельсов”, указывал обществу пути синтеза книжных форм речи с простонародными”.
И не потеряли актуальности слова Даля, адресованные будущим поколениям: “Много еще надо работать, чтобы раскрыть сокровища вашего родного слова, привести их в стройный порядок и поставить полный, хороший словарь...”.
Передний заднему мост (любимая поговорка Даля).
Я видел: у русских писателей четырехтомник Даля стоит совсем близко от письменного стола. В библиотеках “Толковый словарь” и “Пословицы русского народа” являются неотъемлемой частью справочно-библиографического аппарата, к ним обращаются люди самых разных профессий. Словарь, изданный 9 раз, по-прежнему остается библиографической редкостью. Далевские материалы вливаются в издаваемый ныне многотомный “Словарь русских народных говоров”.
Замечательный памятник русской лексикографии, одно из богатейших собраний человеческой речи — Далев "Словарь" зовет нас “не опускать планку”, неутомимо искать и раскрывать “сокровища нашего родного слова”, осмысливать их и приводить в “стройный порядок”, помнить, что русский литературный язык живет прежде всего от собственных истоков, и в этом его сила и пластическая выразительность.
Передний заднему мост. Даль бессмертен!

Нить жизни В. И. Даля
22 (10) ноября 1801 г.  Родился в г. Лугани (совр. Луганск на Украине)
1814 г.  Поступил в Морской корпус г. Петербурга
1819 г.  Окончил Морской корпус, выпущен мичманом на Черноморский флот
1823 г.  Военный суд над В. И. Далем за эпиграмму на командующего флотом
1824 г.  Перевелся в Кронштадт
1826 г.  Вышел в отставку и поступил в Дерптский (совр. Тарту) университет на медицинский факультет
1829 г.  Получил звание лекаря и был отправлен в действующую армию
1830 г.  Напечатан рассказ “Цыганка” в ж. “Московский телеграф”
1832 г.  Определен ординатором Военно-сухопутного госпиталя в г. Петербург
1833 г.  Первая книга “Русские сказки”, женился на Юлии Андре, перевелся в Оренбург чиновником особых поручений при губернаторе
1838 г.  Избран членом-корреспондентом Российской академии наук, смерть жены
1840 г.  Женился на Е. Л. Соколовой
1841 г.  Перевелся в Петербург
1845 г.  Открытие Русского географического общества (18 авг.), одним из учредителей которого был В. И. Даль
1849 г.  Перевелся в Нижний Новгород управляющим Удельной конторой
1859 г.  Вышел в отставку и поселился в Москве
1861 г.  Присуждение Золотой Константиновской медали за первые выпуски словаря, вышло Полное собрание сочинений в II томах
1862 г.  Вышел сборник “Пословицы русского народа”
1863–1866 гг.  Вышел “Толковый словарь живого великорусского языка”
1868 г.  Единогласно избран почетным членом Академии наук
1869 г.  Присуждена Ломоносовская премия за “Толковый словарь живого великорусского языка”
1870 г.  Присуждена премия Геймбюргера за Словарь
1872 г.  Смерть жены 21 (9) февраля
22 сентября (4 октября) 1872 г. Скончался В. И. Даль. Похоронен в Москве на Ваганьковском кладбище

Высказывания о Дале

“Давно уже в русской литературе не было явления в такой мере достойного общего внимания и признательности, как этот словарь... Это вместе с тем одно из тех произведений, которые своим появлением действуют на ход образованности народной тем более, чем их самих более, и чем более лиц, умеющих ими пользоваться”.
(И. И. Срезневский)
[Словарь] “должен сделаться настольною книгою.., что в современной русской лексикографии это без всякого сравнения самый полный и многообъемлющий словарь, притом это труд, задуманный смело и оригинально, выполненный самостоятельно”.
(Я. К. Грот)
“Книга призвана служить народу и в конце концов написана для русского народа. Славянским языковедам представлен настоящий и чисто русский словарь”.
(A. Schleicher, W. I. Dahls. Russischer Wцrterbuch
und einige andere neuere russische Werke)
“К особенностям его любви к Руси принадлежит то, что он любит ее в корню, в самом стержне, основании ее, ибо он любит простого русского человека, на обиходном языке нашем называемого крестьянином и мужиком. Как хорошо он знает его натуру! Он умеет мыслить его головой, видеть его глазами, говорить его языком. Он знает его добрые и его дурные свойства, знает горе и радость его жизни, знает болезни и лекарства его быта...”.
(В. Г. Белинский)
“После Гоголя это до сих пор решительно первый талант в русской литературе”.
(В. Г. Белинский)
“Из людей умных должны выступать на поприще только те, которые кончили свое воспитание и создались как граждане земли своей, а из писателей только такие, которые, любя Россию так же пламенно, как тот, который дал себе названье Луганского Казака, умеют по следам его живописать природу, как она есть, не скрывая ни дурного, ни хорошего в русском и руководствуясь единственно желаньем ввести всех в действительное положение русского человека”.
(Н. В. Гоголь)
“Ум твердый и дельный виден во всяком его слове, а наблюдательность и природная острота вооружают живостью его слово. Все у него правда и взято так, как есть в природе. Ему стоит, не прибегая ни к завязке, ни к развязке, над которыми так ломает голову романист, взять любой случай, случившийся в русской земле, первое дело, которого производству он был свидетелем и очевидцем, чтобы вышла сама собой наизанимательнейшая повесть. По мне, он значительней всех повествователей-изобретателей... каждая его строчка меня учит и вразумляет, продвигая ближе к познанью русского быта и нашей народной жизни; но зато всяк согласится со мной, что этот писатель полезен и нужен нам в нынешнее время. Его сочинения — живая и верная статистика России”.
(Н. В. Гоголь)
“Одним из первых бесстрашных охотников, который, не боясь ни грязи, ни смрада, отточенным пером стал преследовать свою дичь вплоть до канцелярий и трактиров, среди попов и городовых, — был Казак Луганский (псевдоним г. Даля). Он не испытывал симпатии к чиновнику; одаренный выдающимся талантом наблюдения, он прекрасно знал свой край и еще лучше свой народ”.
(А. И. Герцен)
“Русскому человеку больно от него досталось — и русский человек его любит, потому что и Даль любит русского человека...”.
(И. С. Тургенев)
“Произведения г. Даля, переведенные, едва ли могли бы понравиться иностранцам: в них уж чересчур пахнет русским духом, они слишком исключительно народны...”.
(И. С. Тургенев)
“Русского человека он знает как свой карман, как свои пять пальцев”.
(И. С. Тургенев)
“Луганский чрезвычайно мне полюбился... Перечел я Луганского “Бакея и Мауляну”: славная вещь, хотя и не повесть... Луганский и Вельтман, право, самые даровитые из нынешних наших писателей”.
(В. К. Кюхельбекер)
“Это был замечательный человек. За что ни брался Даль, все ему удавалось...”.
(Н. И. Пирогов)
“Далю запрещали писать. Как? Далю, этому умному, доброму, благородному Далю! Неужели и он попал в коммунисты и социалисты?”
(А. В. Никитенко)
“Даль — “человек добрый, разумный, могущий”.
(Т. Г. Шевченко)
“Одно слово: человек — душа. И всяку крестьянску нужду знает, равно родился в бане, вырос на полатях. И говорит-то по-нашему, по-русски то есть, не как иные господа, что ихней речи в толк не возьмешь”.
(П. И. Мельников-Печерский, устами героя рассказа
“Медвежий угол” — Гаврилы Матвеевича)
“Даль — демократ, он глубоко чувствует свою связь с народом... у него можно было учиться многому, но не учились ничему”.
(М. Горький)
“Его очерки... имеют огромную ценность правдивых исторических документов, и если бы мы захотели детально изучать жизнь крестьян 40–50-х годов, для этой цели сочинения Даля — единственный и бесспорный материал”.
(М. Горький)
“Недавно мне пришлось — к сожалению и к стыду моему, впервые ознакомиться с знаменитым словарем Даля. Великолепная вещь, но ведь это областнический словарь и устарел. Не пора ли создать словарь настоящего русского языка, скажем, словарь слов, употребляемых теперь и классиками, от Пушкина до Горького”.
(В. И. Ленин, из письма А. В. Луначарскому, от 18 января 1920 года)
“...перед Далем стояла задача — указать средства народного обновления русской литературной речи XIX века и пути освобождения ее от чужеродных заимствований, открыть русскому обществу “неисчерпаемый родник или рудник живого языка русского”.
(В. В. Виноградов)
“Нужно, чтобы переводчики всячески пополняли свой мизерный запас синонимов. Пусть они воспользуются знаменитым советом Теофиля Готье и возможно чаще читают словарь. Даль — вот кого переводчикам нужно читать”.
(К. Чуковский)
“Как сокровищница меткого народного слова "Словарь" Даля всегда будет спутником не только литератора, филолога, но и всякого образованного человека, интересующегося русским языком”.
(В. В. Виноградов)

Высказывания В. И. Даля
“Я полезу на нож за правду, за отечество, за русское слово, язык!”.
“Жизнь дана нам на радость”.
“Молодому поколению предстоит сильная борьба за правду, вместо которой нам, старикам, только показывали кукиш”.
“Одна только гласность может исцелить нас от гнусных пороков лжи, обмана и взяточничества и от обычая зажимать обиженному рот и доносить, что все благополучно”.
“Язык народа, бесспорно, главнейший и неисчерпаемый родник или рудник наш, сокровищница нашего языка...”.
“Если мы станем вводить пригодные русские слова исподволь, у места, где они ясны по самому смыслу, то нас не только поймут, но станут даже у нас перенимать”.
“Я хотел научиться уважать и ценить человечество”.
“Не верьте, чтоб счастье было извне, оно в вас, внутри вас, это воля ваша, сила души”.
“Всякая несправедливость казалась мне дневным разбоем, и я выступал против нее”.
“Такая у нас обязанность — вырывать у грабителей хотя бы по малому клочку и возвращать обиженному”.
“Назначение человека именно то, чтоб делать добро”.
“Я смотрю на язык простонародный как на главный запас. Изучать надо нам народный язык. Освоившись с духом родного слова, мы облагородим и перенесем на родную, но более тучную и возделанную почву все то, что стоит пересадки”.
“Мы не гоним общей анафемой все иностранные слова из русского языка, мы больше стоим за русский склад и оборот речи”.
“...если уж мы взяли иностранное слово, не надо ставить его в бог весть какие необыкновенные условия. Пусть подчиняется правилам нашей грамматики и произносится так, чтобы для русского человека оно не было диковато на слух”.
“Чем более приставлено, для порядку, чиновников, тем дело идет хуже и тем оно тягостнее для народа; одного легче накормить, чем десятерых. Чем более степеней подчиненности, для более строгого надзора, тем более произвола и гнета, тем менее можно найти суд и расправу. Один и отвечает один; а семеро на бумаге как на бобах разведут, и во имя закона совершаются безнаказанно всякие беззакония”.
“Губернатор пишет Палате, Палата окружному, окружной помощнику, помощник волостному правлению, волостное — сельскому, — и в этой переписке письмо ходит по урядью целые годы, прежде чем что-либо исполнится на деле”.
“...кажется, если не сделаешь на то письменного распоряжения, то и солнышко завтра не выйдет...”.
“...Живой народный язык, сберегший в жизненной свежести дух, который придает языку стойкость, силу, ясность, цельность и красоту, должен послужить источником и сокровищницей для развития образованной русской речи...”.
“Язык не пойдет в ногу с образованием, не будет отвечать современным потребностям, если не дать ему выработаться из своего сока и корня, перебродить на своих дрожжах. От нас требуют, чтобы мы удержали речь свою на природном ее пути, дали ей простор и раздолье в своем, коренном русле”.
“Писателям нашим необходимо проветриваться от времени до времени в губерниях и прислушиваться чутко направо и налево”.
Словарь — “труд целой жизни, который сбережет будущему на сем же пути труженику десятки лет. Передний заднему мост”.
“...вовсе не утверждаю, будто вся народная речь, ни даже все слова речи этой должны быть внесены в образованный русский язык; я утверждаю только, что мы должны изучить простую и прямую русскую речь народа...”.
“...прокармливая казенного воробья, прокормишь и свою коровушку...”.
“...Мы должны изучить простую и прямую русскую речь народа и усвоить ее себе, как все живое усвояет себе добрую пищу и претворяет ее в свою кровь и плоть”.
“А как Пушкин ценил народную речь нашу, с каким жаром и усладою он к ней прислушивался, как одно только кипучее нетерпение заставляло его в то же время прерывать созерцания свои шумным взрывом одобрений и острых замечаний и сравнений — я не раз был свидетелем”.
“...пришла пора подорожить народным языком и выработать из него язык образованный”.
“Но с языком, с человеческим словом, с речью безнаказанно шутить нельзя...”.
Библиография
Основные труды В. И. Даля:
  1. Цыганка. — СПб., 1830.
  2. Уральский казак. Петербургский дворик. Денщик. Очерки и рассказы 30–40 гг. XIX в.
  3. О русском словаре (читано в Обществе любителей Российской словесности в 1860 г.) // “Толковый словарь живого великорусского языка”, т. I. М., 1955.
  4. О наречиях русского языка // “Вестник Императорского Русского географического общества”, кн. V за 1852 г. — СПб., 1852.
  5. Напутное слово (читано в Обществе любителей Российской словесности в Москве в 1862 г.) // “Толковый словарь живого великорусского языка”, т. I. М., 1955.
  6. Пословицы русского народа. М., 1862.
  7. Толковый словарь живого великорусского языка в 4-х т. М., 1863–1866; II-е изд. 1880–1882; III-е изд. 1903–1909; IV-е изд. 1913; V-е изд. 1935; VI-е изд. 1955; VII-е изд. 1978–1982; VIII-е изд. 1994.
  8. Полное собрание сочинений в 10-ти томах. СПб., 1897.
Литература о В. И. Дале:
  1. Бабкин А. М. Толковый словарь В. И. Даля. Предисловие к Словарю. М., 1955.
  2. Канкава М. В. Даль как лексикограф. Тбилиси, 1958.
  3. Бессараб М. Я. Владимир Даль. М., 1968.
  4. Порудоминский В. Владимир Даль. М., 1971.
  5. Порудоминский В. Повесть о толковом словаре. М., 1981.
  6. Смолицкая Г. П. В. И. Даль (1801–1872) // Русская речь. 1981, № 6.
  7. Седов А. В. Нижегородский подвиг Даля. Н.-Новгород, 1993.
  8. Смолицкая Г. П. И. И. Срезневский и В. И. Даль // Сб. “Славянские языки, письменность и культура”. Киев, 1993.

Текущий рейтинг: